Но когда я разглядела твое лицо, мне совсем не стало радостно.
Хуайчунь была очень молода — по крайней мере, по сравнению с Божественной девой. Говорили, что, когда ее много лет назад привели в Храм Защиты Государства, ей было всего шесть лет, но она уже гремела на всю Столицу под громким титулом самой одаренной Божественной девы за последнее столетие.
Она провела в Храме Защиты Государства четыре года, и этот срок должен был затянуться надолго, но из-за преждевременной смерти предыдущей Божественной девы десятилетнюю девочку в спешке возвели на этот престол, и она восседает на нем по сей день. Если подсчитать сейчас, ей едва исполнилось восемьнадцать. Прошлые Божественные девы в таком возрасте, пожалуй, лишь недавно принимали сан, однако Хуайчунь уже восемь лет сидела на этом месте.
Она оказалась заперта в этой клетке в самый яркий и цветущий период своей жизни. Большинство Божественных дев преждевременно уходят из жизни из-за обратного удара Жилы Государства, и, скорее всего, Хуайчунь продержат здесь запертой до самой смерти.
Тогда Цзинь Шэнси действительно многого не понимала, а нынешняя Цзинь Шэнси уже не могла вспомнить всех подробностей — она помнила лишь то, что, едва разглядев Хуайчунь в первый раз, твердо решила приходить сюда каждый день.
— Хуайчунь, я так сильно по тебе скучала, мне часто снились сны о тебе, — произнесла Цзинь Шэнси, всё же выговорив это вслух. — Я надеялась, что ты еще помнишь меня, но, видя, что ты и впрямь помнишь меня, я почему-то предпочла бы, чтобы ты уже забыла меня.
Она шагнула вперед и крепко сжала запястье Хуайчунь.
Хуайчунь с легким сопротивлением попыталась отнять руку, но Цзинь Шэнси опередила ее, медленно отдернув рукав. Под длинным рукавом обнаружились перекрещивающиеся шрамы; некоторые из них еще даже не зажили, резко и жутко выделяясь на тощих, бледных руках Хуайчунь.
Цзинь Шэнси смотрела в упор, не отводя глаз. От ее жгучего взгляда ресницы Хуайчунь слегка дрогнули, выдав редкую для нее растерянность.
Для усмирения буйства Жилы Государства Божественной деве требовалось совершать Ритуал жертвоприношения с использованием крови — об этом Цзинь Шэнси вычитала позже из книг.
Неужели Хуайчунь и впрямь перестали держать взаперти, высоко вознеся над остальными?
Растерянная и сбившаяся с толку Цзинь Шэнси натянула рукав обратно.
— Прости, — она вдруг снова превратилась в маленького ребенка. — Прости меня, Хуайчунь. Прости.
Хуайчунь ответила:
— Ничего страшного.
— Ты помнишь? — произнесла Цзинь Шэнси. — В детстве мы договорились, что, когда вырастем, вместе сбежим и будем жить там, где нас никто не знает.
Хуайчунь мягко посмотрела на нее, ничего не отвечая.
Цзинь Шэнси постепенно умолкла: ей казалось, что она ведет себя невежественно и наивно, как дитя, — просто донельзя глупо.
Тогда Хуайчунь заговорила, и голос ее прозвучал мягко, но жестоко:
— Ваше Высочество, в Хуайчжоу слишком опасно, вам пора возвращаться.
Цзинь Шэнси замерла и лишь спустя долгое время тихо промолвила:
— Я не вернусь.
— Вы должны вернуться, — возразила Хуайчунь. — Цзян Хайчуань тоже хочет отправить вас прочь, почему бы вам не уехать?
— … — Цзинь Шэнси произнесла: — Разве ты на самом деле не знаешь?
Она вдруг отчетливо почувствовала холод отчужденности в Хуайчунь: с самой их встречи у подножия Башни Укрощения Дыхания та держалась в этой вежливой и безупречной манере. Раньше она тоже любила обращаться к ней Ваше Высочество и Вы, но никогда прежде не вела себя так.
Цзинь Шэнси хотела сказать: Хуайчунь, ты изменилась, кто заставил тебя стать такой? Но слова застряли в горле, внезапно показавшись ей слишком жестокими, и ей пришлось сглотнуть их, отчего вилком защипало глаза.
— Я никуда не уеду, — холодно бросила она. — Если ты позвала меня только ради этого, нам больше не о чем говорить. Я не знаю тебя. Я не знаю ту, которая отрекается от собственных слов.
Хуайчунь молча слушала, а когда последние слова Цзинь Шэнси окончательно затихли, утешающе, словно малого ребенка, произнесла:
— Дело не в этом. Всё из-за другого.
— Из-за чего же? — спросила Цзинь Шэнси.
Хуайчунь ответила:
— Знаешь ли ты, почему Цзян Хайчуань так спешит отправить тебя прочь?
Наверное, слова Цзинь Шэнси задели ее за живое, и она наконец отбросила эти бессмысленные церемонии.
Дождавшись, пока Цзинь Шэнси послушно покачает головой, Хуайчунь продолжила:
— Потому что она накопила в Городе Гуанлин огромное количество оружия и продовольствия, и во всем огромном Городе Гуанлин этого никто не заметил.
Цзинь Шэнси медленно нахмурилась — теперь всё встало на свои места. Вот почему Цзян Хайчуань так торопилась выпроводить ее, и вот почему люди Хуайчунь попались к ней в руки.
— В тот день я вместе с Сяо Чжу и Инь Син выходила по делам и случайно оказалась у городских ворот Гуанлина, где увидела, как в город везут огромные партии грузов, — продолжила Хуайчунь. — Но сейчас время дефицита, откуда у Цзян Хайчуань взялись деньги на покупку такого количества продовольствия? И я велела им двоим отправиться на разведку.
— Кто бы мог подумать, что, уйдя туда, они не возвращались несколько дней. А затем произошло то, о чем ты уже знаешь. У Сяо Чжу чуткий нос, и она тайком шепнула мне на месте, что уловила запах пороха среди перевозимых грузов.
— Ничего удивительного, что никто ничего не заметил, — произнесла Цзинь Шэнси. В последнее время она узнала немало новостей в гостинице «Юэлайцзюй». — Цзян Хайчуань ведает деньгами и распределением припасов в Банде Цао, товары, поступающие через ее руки, практически никто не проверяет.
Но кто в нынешней Великой Сун способен заполучить столь колоссальное количество припасов и оружия? В душе Цзинь Шэнси шевельнулась смутная тревога; у нее возникли куда более жуткие догадки, над которыми ей пока не хотелось размышлять.
Она перевела взгляд на лицо Хуайчунь.
— …Не уводи разговор в сторону, — резко опомнилась Цзинь Шэнси и свирепо уставилась на Хуайчунь так зло, будто собиралась вцепиться в нее зубами. — Мы ведь совсем не об этом говорили!
Хуайчунь с видом невинности посмотрела на нее, отчего Цзинь Шэнси разозлилась еще сильнее. Ее удар кулаком пришелся словно в мягкий комок ваты, оставив после себя неизъяснимое удушливое чувство.
Постояв немного друг напротив друга, Хуайчунь первой отвела взгляд.
— Сяо Чжу, — позвала она служанку. — Разогрей сладкую кашу и принеси миску Вашему Высочеству.
Горячая сладкая каша была подана незамедлительно. Цзинь Шэнси осторожно приняла из рук Сяо Чжу фарфоровую пиалу со сколом на крае, чувствуя легкое душевное волнение.
Остудив кашу, она зачерпнула фарфоровой ложкой ломоть и отправила в рот. Каша мгновенно растаяла на языке, мягкий сладковатый аромат разлился во рту, а поднимающийся от нее жар заставил глаза защипать. Она уже несколько дней не ела столь привычной и домашней еды.
Сладкая каша была сварена по старинке: на приготовление уходил по меньшей мере час. Это был ее любимый полуденный десерт еще во времена жизни во дворце. Когда-то она рассказывала Хуайчунь, что может осилить сразу две большие миски так, что на ужин уже не остается места. Кто бы мог подумать, что Хуайчунь запомнила это и хранила в памяти до сих пор.
Нынешний Хуайчжоу не шел ни в какое сравнение с былым дворцом, и ингредиенты для этой каши подобрали наспех — в ней почти ничего не было, кроме риса и красной фасоли, но в этом чувствовалась вся забота того, кто ее приготовил.
Хуайчунь заранее приготовила ее специально для нее.
— Ваше Высочество, вы сильно похудели. Не думайте пока ни о чем, просто поживите здесь спокойно пару дней, — сказала Хуайчунь.
Сердце Цзинь Шэнси, только что согретое кашей, мгновенно остыло. Хуайчунь по-прежнему не собиралась уступать, иносказательно предлагая ей отступные.
— Ты всё такая же. Точно так же сбежала тайком из Столицы, — произнесла Цзинь Шэнси. — Вечно берешь всё на себя, скрываешь от меня всё подряд, словно от этого наступит всеобщее благополучие.
Хуайчунь мягко ответила:
— Я ничего от вас не скрывала, разве я не рассказала вам всё только что?
Цзинь Шэнси была страшно разгневана такой ее манерой уходить от ответов. Подхватив пиалу, она сделала большой глоток горячей каши, так что кончик языка онемел от жара. С трудом сдержавшись, чтобы не вскрикнуть от боли, она с тяжелым стуком опустила миску на стол и бросила с обидой:
— Больше не буду!
Хуайчунь подняла пиалу и тут же протянула ее стоявшей неподалеку Сяо Чжу, которая не решалась подойти ближе.
— Сходи купи новых пиал, а не то с такой бурной манерой обращаться с вещами, как у Вашего Высочества, эти треснутые миски в башне не протянут и пары дней.
Она сделала несколько шагов вперед и нежно стерла с уголков глаз Цзинь Шэнси слезинки, проступившие от обжигающей еды. Ее кончики пальцев были прохладными.
— И чего ты вдруг расплакалась?
Цзинь Шэнси ошеломленно уставилась на ее спокойное лицо, в этот момент люто ненавидя ее — за то, что Хуайчунь вечно смотрит на нее как на ребенка, за то, что она всегда так невозмутима, и еще за то, что сама она не в силах ожесточить сердце и оттолкнуть протянутую руку.
От Хуайчунь исходил успокаивающий аромат, вмиг лишивший Цзинь Шэнси остатков сил сопротивляться, и ей оставалось лишь слушать:
— Скоро я уйду по делам, Ваше Высочество, побудьте пока здесь, а когда вернутся, я принесу вам цукаты.
И правда, она всё еще считала ее ребенком.
Цзинь Шэнси отвернулась, не обращая на нее внимания. В волосах вдруг защекотало — Хуайчунь погладила ее по голове. Рядом послышался шорох одежды, затем дверь скрипнула, и Хуайчунь ушла.
Припав к окну, Цзинь Шэнси от скуки наблюдала за пейзажем снаружи. Не прошло и минуты, как у подножия башни мелькнула фигура Хуайчунь: словно насквозь видя ее маленькие тайные мысли, та задрала голову, оглянулась и встретилась с ней взглядом издалека.
Цзинь Шэнси вздрогнула и стремглав отпрянула вглубь комнаты.
На этот раз Хуайчунь взяла с собой только Сяо Чжу, а старшую из служанок, Инь Син, оставила в башне — та, судя по всему, дежурила снаружи.
Цзинь Шэнси впервые пристально оглядела комнату. Обстановка была спартанской: помимо узкого окошка и комплекта деревянного стола со стульями, в ней стояла лишь простая дощатая кровать, покрытая тонким матрасом. Она подошла, потрогала его и подумала, что спать на такой постели, пожалуй, чертовски жестко.
У Цзинь Шэнси не было дурной привычки заваливаться на чужие кровати без спроса, но прошлой ночью она спала отвратительно, то и дело просыпаясь, и теперь, стоило Хуайчунь уйти и завидеть кровать, как ее тотчас сморил сон. Прислонившись краем к изголовью, она прижалась щекой к постели. Сухая и мягкая ткань ласково коснулась ее лица, и Цзинь Шэнси на какое-то время потеряла всякое желание подниматься.
…Как вкусно пахнет. Это запах Хуайчунь.
Закрыв глаза и подумав о том, что это постель Хуайчунь, Цзинь Шэнси слегка покраснела и вмиг успокоила себя.
Стоило гневу улечься, к ней наконец вернулся здравый рассудок, и она принялась тщательно обдумывать то, о чем Хуайчунь говорила ей ранее.
Цзинь Шэнси вовсе не была пустышкой. Во дворце все считали ее смазливой вазой, умеющей лишь развлекаться, и только она сама прекрасно понимала: притворяться глуповатой принцессой — это самый безопасный путь, дающий ей максимум свободы.
Все думали, что Император Цзинлун любит ее больше всех и во всем потворствует, но еще тогда, когда прозвучал приказ снести Башню Укрощения Дыхания, она уяснила одну истину: всё, чем она якобы владела, было лишь игрушкой в капризных руках монарха.
Цзинь Шэнси лежала на постели, и мысли ее прояснялись всё больше. Продовольствие — еще куда ни шло, но закупка огромных партий оружия и боеприпасов требовала каналов сбыта, а людей, способных найти такие пути, можно было пересчитать по пальцам одной руки — ими неизменно оказывались лишь некоторые приграничные военачальники.
Она принялась загибать пальцы, перебирая их в уме одного за другим, и ее брови сходились всё круче.
Династия Великая Сун правила уже больше ста лет, и к тому моменту, когда верховная власть сосредоточилась в руках Императора Цзинлун, местное самоуправление было уже крепко завязано на центр. На границах сохранялся относительный мир со времен масштабного вторжения хунну девять лет назад, а зимние набеги случались редко и напоминали детские шалости, не стоившие и упоминания.
Она слышала, что серебро, выделяемое Министерством финансов на армейское жалованье, с каждым годом урезалось всё сильнее. Каждый год перед Новым годом по лунному календарю чиновники всех мастей являлись ко двору, и император устраивал пышные пиры. Цзинь Шэнси видела тех генералов, что возвращались из приграничья в столицу: у каждого карманы были пусты, а жили они едва ли не хуже какого-нибудь мелкого чинуши, служившего в Столице.
http://bllate.org/book/29059/3532588
Готово:
