Сказав это, он окинул взглядом хрупкую фигуру Пу Цютая и с серьезным видом произвел расчет:
— Затопите каналы подогрева пола в двух комнатах. Цю Тай — южанин, он наверняка боится холода, а парой жаровен в этом помещении не обойтись.
Пу Цютай даже не заметил, как всего за пару мгновений обращение Ся Линьсюаня к нему сменилось с почтительного «достопочтенный Цютай» на неформальное «Цю Тай». Он чувствовал себя так, будто его поразил молнией небесной кары: его прожарило и снаружи, и изнутри.
— Ваше Величество, неужели кто-то наговорил вам клеветы, будто в прошлой жизни я был вашим злейшим врагом, убившим вашего отца?
Пу Цютай со скрипом в зубах задал этот вопрос с предельной серьезностью. Он действительно не понимал, какой у них с этим императором может быть долг крови? Сейчас собеседник вел себя так, словно смертельно боялся, что весь мир не знает о том, что Пу Цютай — любимец Сына Неба. Одно средство сменялось другим, и эту методику восхваления до гибели государь применял с поистине мастерским искусством.
— О? Цю Тай, ты тоже умеешь шутить?
Ся Линьсюань громко рассмеялся, мысленно злорадствуя: «Ты тоскуешь по прежней родине? До сих пор считаешь того дохлого императора единственным истинным повелителем в своем сердце? Идешь на службу против собственной воли и хочешь лишь числиться на пустой должности, проживая жизнь даром? Тьфу! Еще посмотри, соизволю ли я пойти тебе навстречу и позволить это. Ну как? Я хочу во всеуслышание объявить миру, что ты — любимец Сына Неба, чьей милости и славе нет равных. Посмотрю я, смогут ли те ученые мужи, что некогда следовали за тобой как за духовным лидером, устоять перед искушением сделать блестящую карьеру и обрести светлое будущее, лишившись своего вождя».
— Ваше Величество знает, что я не шучу, — внезапно послышался посерьезневший голос Пу Цютая.
Уголки губ Ся Линьсюаня дрогнули в мимолетной насмешливой улыбке.
Затем он с показной искренностью повернулся к Пу Цютаю и с улыбкой произвел наставление:
— Цю Тай, Я знаю, что ты думаешь обо Мне, но Мне всё равно. Я чист перед Небом, Землей и народом. Раз народ признает Меня, какая разница, признают ли Меня такие книжники, как вы? Мудрецы говорили: народ превыше всего, а правитель — вторичен. Перед лицом народа вес Меня, императора, ничтожен, не говоря уже о таких ученых мужах, как вы.
Тут его взгляд внезапно помрачнел, и он торжественно добавил:
— Я всегда так думал. До тех пор, пока не встретил тебя. Тц-тц, человек хрупче желтых хризантем — пожалуй, лишь глядя на тебя, Я воочию убедился в истинности этого поэтического образа. Подумать только, до чего же жалки вы, книжники. Я — Сын Неба, и мое сердце должно быть широко, как небо и земля. Как Я могу затаить обиду лишь из-за того, что вы, ученые, выказываете Мне неуважение? Поэтому Я уже решил: начиная со следующего года, три года подряд ко двору будут набирать людей через особые экзамены. Особое внимание будет уделено Цзяннани: процветание и могущество страны невозможны без талантов. Цзяннань издавна славится прекрасными пейзажами и рождает больше всего выдающихся мужей. К тому же в первые годы империя Дамин вела себя в Цзяннани не совсем подобающим образом, так что в эти три года внеочередных экзаменов упор будет сделан на цзяннаньских ученых. Я хочу сполна загладить перед вами вину.
Пу Цютай с бесстрастным выражением лица смотрел на Ся Линьсюаня. Если бы не легкая дрожь в теле молодого ученого, юный император и впрямь решил бы, что стоящий перед ним юноша уже превратился в остывший пепел с полным отсутствием каких-либо надежд, а это, несомненно, лишило бы происходящее львиной доли веселья.
Однако по этому едва заметному трепету правитель понял, что внутренне Пу Цютай вовсе не так равнодушен, как пытается показать. И тогда император шагнул вперед, слегка наклонившись, чтобы заглянуть в лицо худощавому таланту, чей рост едва доходил ему до подбородка, и с наигранным недоумением произнес:
— Что такое? Любимый министр замерз? Ты одет так легко, немудрено и продрогнуть. Ну-ка, примерь соболью шубу, которую Я тебе пожаловал.
Говоря это, он протянул руку, чтобы развязать тесемки плаща Пу Цютая.
Шуанси неподалеку шумно втянул воздух, а маска напускного спокойствия на лице Пу Цютая раскололась на мелкие кусочки. В испуге глядя на Ся Линьсюаня, он схватился за собственный плащ и возмущенно выпалил:
— Ваш покорный слуга не заслужил столь щедрой милости от Императора.
— С чего бы это не заслужил? Вождь ученых мужей всей Поднебесной — если не ты ее заслуживаешь, то кто тогда? — с легкой насмешкой улыбнулся Ся Линьсюань. — Это называется уважением к мудрецам и заботой о талантах, понимаешь?
Сяо Бэйцзы, видя, что эти двое снова смотрят друг на друга как бойцовские петухи, счел обстановку невыносимой. Он торопливо подвел евнуха, несшего три шубы, и с заискивающей улыбкой обратился к Пу Цютаю:
— Господин Пу, Император движим искренней заботой о талантах! Вот, пожаловал три одежды из меха. Они намного теплее той, что на вас. К тому же, раз это шитье самой старой госпожи, разве не жалко окончательно износить и испортить вещь из-за того, что вы носили ее каждый день?
Грудь Пу Цютая тяжело вздымалась. Ся Линьсюань, приподняв брови и холодно поглядывая на него, продолжал придерживать тесемки плаща. Прошло немало времени, прежде чем стоявший напротив изящный юноша с досадой закрыл глаза и глухо произвел ответ:
— Этот министр... благодарит Ваше Величество за щедрую заботу.
Ся Линьсюань довольно улыбнулся, единым движением дернул за тесемку, стянул с плеч Пу Цютая поношенный плащ и швырнул его Шуанси. Затем он лично взял роскошную шубу из меха черного соболя и накинул ее на плечи Пу Цютая.
На этот раз Ся Линьсюань одарил его немалым количеством ценных вещей. Поскольку несколько комнат Академии Ханьлинь предстояло объединить путем перепланировки, Пу Цютая временно переселили в одну из жилых палат при Секретариате.
Ночь выдалась глубокой, яркая луна висела высоко за окном. Пу Цютая мучила бессонница, и, проворочавшись на постели, он в конце концов набросил верхнюю одежду и встал.
Бросив взгляд на висевшую у изголовья соболью шубу, он почувствовал, как в его глазах мелькнула вспышка ненависти. В конце концов он снова накинул старый дневной плащ и тихо вышел за дверь.
Шуанси за этот день вымотался настолько, что давно крепко спал и понятия не имел, что его господин покинул комнату. Пу Цютай и сам не хотел его тревожить: не обладай этот евнух столь мягким сердцем, Ся Линьсюань никогда бы не смог успешно шантажировать ученого его близкими родственниками.
— Луна хоть и прекрасна, но ночной ветер беспощаден. У господина Пу хрупкое здоровье, ему стоило бы беречь себя.
Стоило ему сойти по ступеням во двор, как позади раздался ясный голос. Пу Цютай обернулся и при тусклом свете фонаря внимательно всмотрелся в говорящего, после чего испытал сильнейшее удивление и поспешно сложил руки в поклоне:
— Нижний чиновник приветствует господина Шэня. Неужели сегодня ваша очередь дежурить?
Человек, стоявший на ступенях, был не кто иной, как министр Секретариата Шэнь Чаоцин. Заметив поклон Пу Цютая, он слегка улыбнулся и кивнул:
— Именно так. Только что дочитал свиток, глаза немного устали, вот и вышел пройтись, никак не ожидав встретить попутчика. Только учтите: зима на Севере — это вам не Цзяннань. Господин Пу сейчас и так словно на раскаленных углях сидит, а если заболеет, боюсь, не только не получит отпуска, но и сильнее встревожит императора.
Пу Цютай внутренне вздрогнул. Когда он только выходил из комнаты, у него действительно мелькнула мысль: подхватит ли он простуду, чтобы законно попросить об отпуске. Но Шэнь Чаоцин раскусил его намерения с одного взгляда. Неудивительно, что этот человек еще до достижения пятидесяти лет сумел занять пост главы Секретариата и стать самым доверенным лицом императора — в нем определенно была своя неповторимая хватка.
Подавленно усмехнувшись, он вздохнул:
— Цю Тай глуп и туповат, как он смел рассчитывать на императорскую заботу.
Шэнь Чаоцин с легкой улыбкой произнес:
— Императорская забота устроена так, что от нее не отделаешься словами «не смею принимать».
Он махнул рукой, приглашая Пу Цютая вернуться под крышу галереи, и добавил:
— Раз уж господин Пу коротает долгую ночь без сна, не желает ли он заглянуть в мою скромную обитель, чтобы побеседовать при свечах?
К этой фигуре Шэнь Чаоцина Пу Цютай испытывал весьма сложные чувства.
Шэнь Чаоцин изначально был сыном опального сановника. Его отец являлся столпом династии Великая Ци, человеком исключительно честным и неподкупным, за что и нажил врагов в лице продажных царедворцев. Когда Шэнь Чаоцин по высочайшему повелению отправился с посольством в империю Дамин, его отца оклеветали те самые завистники, обвинив ни много ни мало в измене родине под прикрытием дипломатической миссии. Император Цзинжэнь всегда отличался подозрительностью, и в гневе он приказал истребить весь род Шэней до третьего колена.
Это дело в свое время подняло огромную бурю при дворе. Пу Цютай, лишь незадолго до того поступивший на госслужбу, тоже пытался заступиться за семью Шэнь. Однако из всех просителей помилования помимо него самого, все остальные были немедленно смещены со своих постов и брошены в тюрьмы. Именно с той поры он отчетливо понял, что государственными делами больше нельзя заниматься по совести; и если бы император Цзинжэнь не дорожил его талантами столь истово, то никогда бы не даровал ему личное помилование.
Узнав о случившемся, Шэнь Чаоцин в жгучей скорби и гневе действительно переметнулся на сторону династии Мин. Не прошло и двух лет, как он помог императору Минсиню сокрушить Династию Великая Ци. За выдающиеся заслуги он стал одним из главных доверенных лиц, которым умирающий император Минсинь поручил заботу о наследнике.
Обретя верховную власть, Шэнь Чаоцин не забыл былой доброты. Тех чиновников, что в свое время заступались за род Шэнь и за это лишились должностей и угодили в застенки, он обеспечил достойными постами, стоило им лишь выразить готовность служить новому двору. Тех же, кто служить отказался, он старался оградить от давления властей всеми силами, дабы они сохранили свою безупречную репутацию.
Никакой личной дружбы между Пу Цютаем и Шэнь Чаоцином не было. И тем не менее, когда его насильно гнали на Север, Пу Цютай передал через надежных людей копию тех самых четырех стихотворений с мольбами о пощаде на имя Шэнь Чаоцина. Кто бы мог подумать, что дойдет до его собственной очереди, а этот приближенный к Сыну Неба сановник останется глух и нем, позволив ему скатиться до нынешнего плачевного положения.
Поэтому в отношении Шэнь Чаоцина Пу Цютай испытывал одновременно жалость, восхищение, ненависть и затаенную обиду.
Они неторопливо шагали по крытой галерее. В прохладном воздухе разливался терпкий аромат цветущей сливы, не было слышно ни дуновения ветерка. Бесшумная холодная луна висела высоко в небе, равнодушно взирая на этот мир.
— Полагаю, господин Пу уже сполна вкусил тягот громкой славы? В тот раз я не то чтобы не хотел замолвить за вас слово, просто император слишком сильно опасается вашей репутации, так что мои руки были связаны.
Войдя в комнату, Шэнь Чаоцин усадил Пу Цютая и собственноручно плеснул ему пиалу горячего чаю, с порога объяснив причину давних событий. Смысл был предельно ясен: дело не в том, что я не протянул руку помощи, а в том, что ты сам возбудил в правителе подозрения, и тут чье бы то ни было заступничество уже не помогло бы.
Пу Цютай на мгновение замер, наконец-то осознав всю подоплеку дела. На сердце у него скребли кошки, и он с горькой усмешкой произнес:
— Не то чтобы этот скромный чиновник цеплялся за свою известность... Последние два года я уединенно жил дома, не вмешиваясь в мирские дела. Просто мне было больно смотреть, как ученые двух философских школ грызутся меж собой, вот я и попытался их примирить. Кто же мог предвидеть, что это навлечет такую беду.
Шэнь Чаоцин кивнул:
— Тут уж ничего не попишешь. Когда император назначил вас ректором Гоцзыцзяня, в глубине души я даже сожалел: столь выдающийся талант — и вдруг привязан к пустой формальной должности. К счастью, теперь император наконец-то обратил на вас должное внимание.
С этими словами он на мгновение задумался, после чего со строгим выражением лица посмотрел на Пу Цютая:
— Господин Пу, прошу, выслушайте меня. Я знаю, что в вашем сердце живет благодарность к правителям прежней династии. Но раз уж дела зашли так далеко, умоляю вас, думайте о простом народе. Империя Дамин ныне подобна восходящему солнцу, ее мощный натиск не способен сдержать никто, и рано или поздно наступит час ее зенита. Я не хочу, чтобы господин Пу запер себя в этой скорлупе, всю жизнь терзаясь раскаянием и понапрасну растрачивая лучшие годы молодости.
Пу Цютай прекрасно понимал, что Шэнь Чаоцин руководствуется благими побуждениями, но перешагнуть через собственный моральный долг он был не в силах. Услышав это, он отделался лишь дежурными фразами. Шэнь Чаоцин, разумеется, осознавал, что подобные узлы на сердце не развязать одной лишь искренней беседой, а потому, сказав это напоследок, плавно перевел тему на текущую расстановку сил при дворе, а также на пристрастия и запреты Ся Линьсюаня.
http://bllate.org/book/28961/3507279
Готово:
