Цэнь Хайфэн смотрел на её лицо, исказившееся от ярости, и сам вспыхнул гневом. Нахмурившись, он резко бросил:
— Значит, теперь не хочешь, чтобы я был твоим отцом? Двадцать три года я был тебе отцом! На что ты ела, во что одевалась, чем пользовалась, что носила — всё это давал тебе я! А теперь из-за какого-то парня ты даже родного отца не признаёшь? Целую неделю я чуть ли не внуком перед тобой не ходил! Слушай сюда, Цэнь Цинхэ: пусть я и поступил неправильно по отношению к твоей матери, но тебе я никогда не изменял!
За все двадцать три года это был первый раз, когда Цэнь Хайфэн так жёстко говорил с дочерью. Цинхэ на мгновение растерялась. Она не могла понять: как хороший муж мог изменять жене на стороне? Как хороший отец вдруг перевернулся и начал считать, кто кому что должен?
Боль и обида мгновенно захлестнули последние остатки разума. У Цинхэ даже слёз не осталось. Она просто не моргая смотрела на отца и спокойно, без тени волнения, произнесла:
— Хорошо. Кто меня родил и кто мой отец — мне не выбирать. Раньше я была глупа, потратила слишком много твоих денег и воспользовалась слишком многим из того, что ты давал. Сегодня я благодарю тебя за всё это. Но с этого момента, даже если умру на улице, я больше не потрачу ни копейки твоих денег. Всё, что я задолжала за эти годы, я верну, как только заработаю.
Цэнь Хайфэн выкрикнул всё это в приступе боли и гнева, но ответ Цинхэ оказался таким окончательным, что он на миг занёс руку, чтобы ударить её. Цинхэ не отшатнулась — стояла на месте и смотрела на него таким взглядом, от которого ему стало стыдно за самого себя. Он не смог ударить и, в ярости, развернулся и ушёл.
Ничего не подозревающая Сюй Ли снова ушла играть в карты, и в доме осталась только Цинхэ. Услышав гневный хлопок двери, с которым ушёл Цэнь Хайфэн, она долго стояла на месте, а потом, наконец, нахмурилась и горько зарыдала.
Цэнь Хайфэн считал её неблагодарной, не поддающейся ни ласке, ни уговорам, настоящей негодницей. Но он не знал, что всего за десять минут до его прихода она только что разговаривала по телефону с Сяо Жуем.
Сяо Жуй спросил, почему она всё это время избегает его и не берёт трубку. Что могла сказать Цинхэ?
Она сказала, что хочет расстаться. Сяо Жуй взволнованно спросил почему.
Цинхэ тогда уже решила порвать всё окончательно, поэтому говорила особенно жёстко:
— Сяо Жуй, я не могу терпеть, что твоя мама водит мужчин домой.
Сяо Жуй ответил:
— Я же тебе говорил: у меня неполная семья. Мама одна, и я поддерживаю её право встречаться с кем захочет. Я ведь не знал, что она вдруг вернётся в тот день…
Цинхэ возразила:
— Я знаю, что у тебя неполная семья, и не имею ничего против этого. Но, Сяо Жуй, в нашей семье всегда большое значение придавали чести и репутации. Если твоя мама может просто так, без предупреждения, привести мужчину домой, то кто знает, какой она была раньше и будет ли так же вести себя в будущем? Я…
— Цинхэ, она моя мама, — перебил Сяо Жуй, сдерживаясь изо всех сил. Гнев и разум боролись внутри него: как сын, он обязан защищать честь матери; как парень — вынужден уговаривать Цинхэ.
Цинхэ даже удивилась самой себе: она думала, что, предложив Сяо Жую расстаться, потеряет половину жизни или хотя бы расплачется. Но нет — она оставалась совершенно спокойной и сказала в трубку:
— Сяо Жуй, я не могу вынести мысли, что моя будущая свекровь ведёт себя так легкомысленно.
Она понимала, что эти слова уже переходят грань и оскорбляют личность, но Сяо Жуй очень любил свою мать и точно не выдержит.
Так и случилось. Он тут же холодно ответил:
— Цэнь Цинхэ, как ты можешь так говорить? Мама одна растила меня, и я никогда не возражал против того, чтобы она встречалась с кем-то. Разве у неё нет права на личную жизнь? Какое у тебя логическое мышление?
Цинхэ тут же подхватила:
— У меня, может, и нет логики, но мне кажется, что поведение твоей мамы непристойно. В её возрасте просто так, днём, приводить мужчин домой… Боюсь, после свадьбы люди будут за моей спиной обсуждать нас. Я всю жизнь старалась быть сильной — за что мне терпеть такие пересуды?
— Цэнь Цинхэ, ты зашла слишком далеко! Это моя мама! — крикнул Сяо Жуй. Это был его последний предел.
Цинхэ холодно ответила:
— Сяо Жуй, последние дни я много думала. Раньше я говорила, что мне всё равно, что ты из неполной семьи, но, видимо, я слишком мало об этом думала. Сейчас я передумала.
С тех пор как приехала в Ночэн, Цинхэ старалась забыть всё это. А теперь, когда скоро должна была вернуться домой, она снова не могла удержаться и мучила себя воспоминаниями.
Она смотрела в иллюминатор на самолёт, задумавшись, но вдруг заметила, что вместо него разглядывает своё отражение в стекле. Это была она сама — с пустыми глазами, уставившимися в одну точку, с бездонным отчаянием в глубине взгляда.
До этого случая Цинхэ думала, что «отчаяние» — всего лишь прилагательное. Теперь она поняла: отчаяние — это глагол, причём глагол длительного действия. Оно заставляет человека страдать, и пока он жив, боль не прекращается.
Говорят, пока человек жив, есть надежда; нет ничего невозможного и нет таких трудностей, через которые нельзя пройти. Но Цинхэ недоумевала: почему небеса дают многим шанс на спасение в безвыходной ситуации, а ей оставляют только тупик?
Она ломала голову до боли, но не могла найти решения, которое устроило бы всех. Она не могла допустить, чтобы Сюй Ли узнала правду и сошла с ума; не могла допустить, чтобы семья распалась, поэтому выбрала молчание. Но в то же время не могла делать вид, будто ничего не произошло. Она верила словам Цэнь Хайфэна, что он не знал об их отношениях с Сяо Жуем. Но Сяо Фанъинь? Она ведь точно знала, кто такой Цэнь Хайфэн, знала, что у него есть жена и дочь!
Зная, что у мужчины есть семья, всё равно вмешиваться в неё… Пусть даже она и мать Сяо Жуя — Цинхэ презирала её. Не просто презирала, а ненавидела всей душой.
Говорят: «любишь человека — люби и его дом». Но по сравнению с тем, как Сюй Ли дурачили, держа в неведении, эти слова выглядели смехотворно и ничтожно.
Только теперь Цинхэ поняла: иногда любовь и семья несравнимы. Она любила Сяо Жуя, но его мать стала любовницей Цэнь Хайфэна и разрушила отношения между ним и Сюй Ли. Если бы представилась возможность, Цинхэ без колебаний и не моргнув глазом устроила бы Сяо Фанъинь разнос, потому что из-за неё пострадала её родная мать.
Вот такова человеческая природа: люди умеют думать, защищают своих, взвешивают выгоды и избегают вреда.
Расстаться с Сяо Жуем — значит мучиться, страдать, будто лишиться половины жизни. Но принять такое решение оказалось несложно. Уже в тот момент, когда она увидела на журнальном столике в доме Сяо Жуя ключи от машины Цэнь Хайфэна, она поняла, чем всё закончится.
Те, кто под знаменем всепрощения готовы простить всё на свете, вызывали у Цинхэ восхищение. Но она не могла. Возможно, она по натуре узколоба, но не способна ради собственного счастья прикрывать связь отца со свекровью. Если бы она ради Сяо Жуя поступила так, то предала бы Сюй Ли и зря называла её мамой двадцать три года.
Проще говоря, Сяо Жуй не мог заставить её отказаться от родной матери.
Глядя на своё отражение в стекле, Цинхэ изо всех сил пыталась приподнять уголки губ, чтобы выглядеть спокойнее.
Она уже всё решила для себя: парней можно не иметь, а родную мать — никогда. Со временем все забудут, она найдёт нового парня, Сяо Жуй тоже не будет холостяком всю жизнь… Но почему тогда, когда разум всё ясно объяснил, в душе царил хаос? Каждый раз, когда она думала, что уже смирилась, в ушах звучал голос, который сбивал её с толку:
«Если бы Цэнь Хайфэн не завёл роман с Сяо Фанъинь, ты и Сяо Жуй могли бы быть вместе, жениться, завести детей. Ты так его любишь — почему вам нельзя быть вместе?»
Это был замкнутый круг: чем сильнее она пыталась выбраться, тем больше эгоистичные и корыстные чувства тянули её обратно вниз.
Цинхэ хотела сохранять спокойствие, но, по правде говоря, она была обычным человеком. Поэтому всю боль от невозможного она превратила в ненависть и направила её на Цэнь Хайфэна.
Именно он — своим безответственным поведением и слабостью — втянул всех в эту бездну.
Самолёт сделал промежуточную посадку на полчаса, и всё это время Цинхэ просидела в углу, погружённая в размышления. Когда стюардесса объявила по громкой связи о посадке, она наконец поднялась и вернулась на борт.
На этот раз рядом с ней сидел уже другой пассажир — летел из Хэси в Дунчэн.
Цинхэ боялась снова заснуть — вдруг опять приснится кошмар. Поэтому всё время сидела у окна и смотрела в чёрное небо за иллюминатором.
От Бинхая до Хэси самолёт летел три часа, затем полчаса стоял на земле, и ещё три часа оставалось до Дунчэна. Цинхэ уже сообщила Сюй Ли, что всё в порядке, поэтому перед посадкой выключила телефон. Она не знала, что Шан Шаочэн в Бинхае всё это время тревожился за неё.
Он думал, что она летит в Ночэн, и, рассчитав, что полёт займёт четыре часа, полагал, что она уже должна была приземлиться. Сидя в караоке-зале с друзьями за игрой в маджонг, он явно отсутствовал мыслями и то и дело поглядывал на Чэнь Босяня — не звонит ли ему кто.
Время шло, три круга игры уже прошли, но телефон Чэнь Босяня молчал, и Шан Шаочэн становился всё беспокойнее.
Не глядя, он выложил восьмёрку бамбука, и сидевший за ним Доу Чао тут же объявил выигрыш.
Шэнь Цзысун засмеялся:
— Прошло несколько лет, а ты, Шаочэн, стал таким рассудительным! Весь вечер только и делаешь, что другим даёшь выигрывать.
Ян Хао тоже подхватил:
— Да уж, мне даже неловко стало брать деньги.
Шан Шаочэн слабо улыбнулся, но ничего не ответил.
Его раздражение нарастало, и вдруг он заметил, что Чэнь Босянь достаёт телефон. Шан Шаочэн тут же перевёл на него взгляд.
Чэнь Босянь ответил на звонок, но в шумном зале Шан Шаочэн не разобрал, о чём тот говорит.
Поговорив несколько секунд, Чэнь Босянь положил трубку. Шан Шаочэн не знал, звонила ли Цинхэ, хотел спросить, но стеснялся. Да и злился на неё: она ушла, несмотря на все его просьбы остаться, и это сводило его с ума.
Пока автомат перемешивал кости, Доу Чао небрежно спросил:
— Шаочэн, почему твой ассистент вдруг улетела в Ночэн? Ей вообще можно летать в таком состоянии?
Шан Шаочэн сохранял невозмутимое выражение лица и спокойно ответил:
— Завтра она выходит на работу.
Доу Чао усмехнулся:
— Раз она работает у тебя, тебе стоит сказать одно слово — и ей не придётся никуда идти. Лучше пусть останется здесь с тобой.
Шан Шаочэн лишь пожал плечами:
— Мне не нужно, чтобы она со мной оставалась.
На самом деле Цинхэ отказалась остаться с ним. Каждый раз, думая об этом, он хотел схватить телефон и отругать её как следует.
В этот момент Чэнь Босянь вдруг обернулся к нему:
— Эй, во сколько у Цинхэ самолёт в Ночэн?
Шан Шаочэн поднял на него глаза и без выражения спросил:
— Зачем?
Чэнь Босянь ответил:
— Она ещё не звонила мне. Не знаю, прилетела ли уже.
Услышав это, Шан Шаочэн на миг удивился, а через пару секунд спросил:
— Так что, ей что, только что звонили?
Чэнь Босянь пояснил:
— Только что звонила моя мама.
Сердце Шан Шаочэна упало. По его расчётам, с момента, когда Цинхэ сказала, что садится на самолёт, прошло уже больше пяти часов.
Доу Чао, хоть и любил подшучивать, но умел читать настроение, и теперь серьёзно спросил:
— Во сколько у неё был рейс?
Игра за обоими столами прекратилась. Шэнь Гуаньжэнь, сидевший за дальним столом, первым заметил неладное и обернулся:
— Что случилось?
Чэнь Босянь снова набрал номер Цинхэ, но через несколько секунд сказал Шан Шаочэну:
— Выключено.
Шан Шаочэн нахмурился — в его глазах читалась не столько неожиданность, сколько откровенная тревога.
Доу Чао, обычно шутник, теперь серьёзно спросил:
— Во сколько у неё был рейс?
Чэнь Босянь попытался дозвониться ещё раз — безуспешно.
— Телефон Цинхэ выключен. Не знаю, добралась ли она до Ночэна.
http://bllate.org/book/2892/320463
Готово:
