Декабрь 1996 года, общежитие Бэйшаньского песчаного карьера.
Цзян Дуннянь согнувшись прятался в подъезде. Кто-то яростно колотил по ржавой железной двери, звук стоял пронзительный, с гулким эхом, от которого закладывало уши.
Раньше неподалеку находился песчаный карьер, и в этом общежитии жили рабочие, но теперь оно заброшено, и после переселения людей сюда почти никто не заглядывал.
Металлическая сетка полностью покрылась ржавчиной, а в щелях лестничных пролетов даже проросла дикая трава.
В дверь стучал полный мужчина с густыми бакенбардами, высокий и крепкий. В руке он сжимал тесак, а за ним следовали двое с телескопическими дубинками, которые на ходу лупили ими по сетке.
Уже смеркалось, на улице кружился снег. У Цзян Дунняня от холода оцепенели пальцы, и его всего колотила дрожь.
Одежда на нем была тонкая и промокаемая, снег на плечах уже растаял, превратившись в воду, которая ледяными каплями просачивалась сквозь ткань прямо к коже. Губы неконтролируемо тряслись, зубы крепко сжались — он боялся, что если хоть немного расслабится, стук зубов выдаст его прячущимся снаружи людям.
Главарь шайки зажал в зубах сигарету и долго колотил по металлической сетке, но так ничего и не добившись, сплюнул на землю.
Один из тех, что с дубинками, шагнул вперед и пощупал висящий на стыке сетки замок.
— Главарь, эта паршивая дверь заперта, он же не мог туда проскочить? Вдруг мы ошиблись, и этот щенок вовсе сюда не убегал?
Вокруг было непроглядно темно, ни единого огонька, и на снегу даже следов толком не разглядеть.
Хотя дверь и поржавела, замок висел на месте, да и щель в створках была узкой — взрослому человеку туда точно не протиснуться.
Другой огляделся по сторонам. Снег валил еще сильнее, он потер замерзшие руки:
— Главарь, тот босс велел только надеть ему мешок на голову и хорошенько избить, про увечья или калечество речи не было. Может, ну его? На улице торчать — так и окочуриться недолго.
У Цзян Дунняня затекли ноги, один глаз заплыл и почти не открывался, в уголке рта сочилась кровь, а лицо начинало опухать.
Снаружи стихли голоса. Похоже, те люди ушли. Переждав еще долго в кромешной тьме подъезда, он стал растирать онемевшие ноги и медленно, с трудом поднялся.
От недавних ударов ногами и кулаками живот нещадно болел, и его подташнивало. Он оперся рукой о стену — прямо под ладонью оказалась раздавленная паук, и пальцы измазались в паутине. Цзян Дуннянь лишь скривился и безразлично вытер руку о куртку.
Слегка согнувшись и переведя дух, он кое-как протиснулся в щель железной двери, хромая доковылял до угла соседнего здания и через оконный проем вытащил оставленную там куртку, чтобы надеть ее.
Прижимая куртку к себе, он тяжело дышал, вырывающееся изо рта тепло превращалось в облачка пара. Зубы стучали от холода, а в голове гудело так, будто она сейчас расколется.
Тех троих он не знал и никогда раньше не видел. Сначала Цзян Дуннянь подумал, что просто попал в беду — шатаешься по ночам, вот и нарвался на нечисть. Но те болтали слишком много, и все их слова отчетливо отпечатались у него в памяти.
Он вспомнил то, что случилось два дня назад.
В поселке Байшуйбянь существовало старое подпольное казино, о котором знал почти каждый местный.
Место было грязное, бесхозное, где водилась всякая нечисть.
Цзян Дуннянь вырос сиротой и два года назад попал сюда по чьей-то наводке.
Он пришел зарабатывать деньги.
Каждую неделю в этом казино устраивали бои. В такие дни ставки не принимали привычным образом — ставили только на людей.
Как следует из названия, деньги ставили на бойцов, дерущихся в подпольных поединках. Поставил на победителя — забрал куш, поставил на проигравшего — потерял деньги.
Все приходившие сюда толстосумы вытаскивали кошельки и выбирали бойцов. Выбранные выходили на арену с голым торсом и сходились в рукопашной. Драться разрешалось до тех пор, пока соперник не переставал подавать признаки жизни — пока человек не падал без возможности подняться, это считалось победой.
За победу платили тысячу юаней.
Цзян Дуннянь ради денег был готов на все, здесь его знал каждый, и стоило ему выйти на ринг, как победа оставалась за ним.
Два дня назад он, как обычно, вышел на арену и предсказуемо разнес противника, вот только на этот раз среди гостей затесался один «непонятливый» босс.
Тот был уже немолод, на вид около сорока, на шее болталась толстая золотая цепь, во рту дымилась сигарета. Лицо незнакомое — похоже, заявился сюда впервые. Цзян Дуннянь прекрасно запоминал людей, ведь большинство посетителей казино примелькалось ему до последнего шрама, а этого он видел впервые.
Тот богатей поставил на его противника, но тот проиграл. После боя разозленный толстосумов подошел к поверженному бойцу и принялся втирать тлеющий огузок сигареты прямо ему в глаза.
В их ремесле никто особо не дорожил жизнью, и после поражения бойцам часто доставалось от боссов за кулисами, но не до такой же степени. Тыкать горящей сигаретой в глаза на глазах у всех — это не просто избиение, это попытка покалечить человеку всю оставшуюся жизнь.
Цзян Дуннянь не стерпел и высказал ему пару крепких слов, никак не ожидая, что сегодня тот тип подошлет людей устроить ему темную.
Он брел вперед, замерзая и чувствуя головокружение, и вскоре рухнул на землю без чувств.
Открыв глаза в следующий раз, он увидел белоснежный потолок, а в нос ударил резкий запах лекарств.
Он ненавидел этот запах. Нахмурившись, он огляделся и понял, что лежит на больничной койке, одетый в больничную пижаму в бело-синюю полоску и укрытый двумя толстыми ватными одеялами — посторонний решил бы, что он страдает от какой-то лютой хвори.
Пока Цзян Дуннянь осматривался, за дверью послышались легкие шаги. Бестрастно переведя взгляд, он увидел вошедшего незнакомца.
Аккуратно одетый, с уложенными волосами и в нелепом синем шарфе на шее, тот приветливо улыбался. На вид ему было чуть за тридцать, он смахивал на зажиточного дельца, аккуратного и интеллигентного.
В руках он держал термос. Войдя, он поставил его на табуретку у изголовья, налил в чашку кипятку и оставил рядом. Вверх взвился пар, струйка которого повеяла на лицо Цзян Дунняня.
Мужчина придвинул табурет, сел, размотал шарф и положил его на колени, после чего поднял глаза на Цзян Дунняня:
— Братишка, это сельская больница. Я подобрал тебя на дороге без чувств и дотащил на себе. На улице лютый мороз, а на тебе одежда насквозь мокрая — не встреть я тебя, замерзнуть тебе в сугробе насмерть.
Цзян Дуннянь вспомнил, как на него напали в переулке, как его избили безо всякой причины, как он бежал до заброшенного общежития песчаного карьера, прятал куртку и забирался внутрь, спасая свою шкуру.
Сколько он потом брел наугад, в голове жутко гудело, и когда именно он потерял сознание — он и сам не помнил.
Цзян Дуннянь поднял на него взгляд и лишь спустя мгновение бросил:
— Спасибо.
За всю жизнь он никому не говорил спасибо, и этот человек стал первым.
Мужчина мягко улыбнулся:
— Не за что. Как тебя зовут? Где твои родные? Есть телефон? Может, сбегать к таксофону, позвонить домашним, пусть приедут за тобой?
Цзян Дуннянь почувствовал жажду, сам взял чашку и сделал пару глотков. Вода была горячей, но от этого становилось только легче.
Кипяток согрел горло, и ему стало чуточку лучше. Безразлично глядя перед собой, он ответил:
— Сирота. Родных нет.
Затем он перевел взгляд на Сюй Баочэна:
— Сколько я здесь пробыл? Во сколько это обошлось? Я верну.
Сюй Баочэн на мгновение опешил:
— На вид ты совсем молодой, откуда у тебя деньги?
У Цзян Дунняня не было дня рождения, и своего точного возраста он не знал. Директор детдома, который к тому времени уже закрылся, рассказывал, что малыша подбросили вскоре после рождения.
Было как раз канун Малого года, а сиротский приют располагался на самом востоке поселка Байшуйбянь. Директор носил фамилию Сюй, поэтому и мальчику дал имя Цзян Дуннянь.
В детстве Цзян Дуннянь немного учился грамоте у воспитателей, а когда подрос, даже походил в школу. Когда ему исполнилось четырнадцать, директор умер, а вскоре приют закрыли. Детей помладше распределили по крупным приютам или разобрали приемные родители, а он не захотел отправляться в чужие края и сбежал сам.
С четырнадцати лет он скитался и перебивался случайными заработками, а в шестнадцать по знакомству устроился в казино «Дуннань». Он был молод, крепок и отлично держал удар. Трудясь круглыми годами, он развил в себе недюжинную силу, а в глазах у него поселился неистребимый блеск жажды наживы. В подпольных боях он проторчал ровно два года, а в начале этого года наконец оформил в полицейском участке удостоверение личности — ему исполнилось восемнадцать, совершеннолетний.
Последние два года Цзян Дуннянь жил неплохо. Здоровье у него было отменное, драться он умел. Если остальные выходили на ринг раз в месяц, он успевал отбоксировать два-три раза. При том, что обычный рабочий зарабатывал четыре-пять сотен в месяц, он за те же тридцать дней поднимал две-три тысячи.
Аренда стоила дешево, семьи у него не было, так что на жизнь хватало с избытком, да еще и приличная сумма скопилась на черный день.
Цзян Дуннянь опустил чашку:
— Мне восемнадцать. Скажи, где тебя искать, я принесу деньги.
С этими словами он попытался встать, но Сюй Баочэн поспешно его остановил:
— Эй-эй, полежи еще немного. Меня зовут Сюй Баочэн, раз уж мы столкнулись, значит, свела судьба. Не думай о том, чтобы возвращать долг, не такие уж это великие деньги.
Паренек вызывал жалость — всего восемнадцать лет. Хоть он и казался высоким, за душой ни унции лишнего веса, только руки да плечи бугрятся мышцами, явно набитые на ринге, а на теле живого места нет от синяков и кровоподтеков.
Сюй Баочэн был человеком прекрасным во всех отношениях, с одной лишь слабостью — не выносил, когда кто-то страдает. Если говорить прямо, он был законченным добряком, сущим дурачком.
К тому же он исповедовал буддизм и искренне верил в воздаяние за добро и зло, а случайные встречи считал предначертанными свыше.
Цзян Дуннянь свалился на дороге, и никто его не подобрал, кроме него — разве это не знак судьбы?
http://bllate.org/book/28454/3439970
Готово:
