Первый год эры правления Яньши Да Юн, суровая зима, самые глубины водной тюрьмы Судебной палаты.
Молодого человека погрузили в холодную черную воду; он был донельзя истощен, и его удерживали лишь две цепи из черного железа на запястьях.
— Начальник, в чем вообще провинился этот человек? — полюбопытствовал новоприбывший тюремщик.
Стоит отметить, что Судебная палата построила эту водную тюрьму глубоко под землей, куда круглый год не заглядывал солнечный свет, а вокруг царили сырость, смрад, кишели змеи и черви. Само же наказание водной тюрьмой изначально являлось высшей мерой смертной казни, и если бы кто-то не совершил чудовищных, непростительных злодеяний, он даже не удостоился бы чести побывать здесь.
Хотя разглядеть лицо заключенного было трудно, по его манерам чувствовалось, что он — словно сошедший с небес небожитель. Это донельзя контрастировало с мрачной обстановкой водной тюрьмы, поневоле вызывая у людей любопытство.
Тюремный надзиратель поднял факел и небрежно бросил два слова:
— Отцеубийство.
— Уб... убийство…! — от испуга язык тюремщика сразу же запнулся, но, сообразив что к чему, он поспешно выпалил: — Неужели это старший принц Се Цзинь?!
Император Юн Сянь внезапно скончался в покоях внутренней дворцы пять дней назад, и ходили слухи, что кто-то спланировал его убийство.
А главным подозреваемым считался не кто иной, как старший принц Се Цзинь.
Новичок, впервые попавший во дворец, не ведал осторожности и, понизив голос, увлеченно продолжал:
— А я ведь слышал на воле, что бывший император в тот день скончался при крайне странных обстоятельствах, и перед смертью его величество видел только старший принц! Судя по всему, получается, это он убил…
Надзиратель оглянулся и сурово оборвал его на полуслове:
— В Судебной палате и Императорской врачебной палате всё проверили: на теле покойного императора не было ни ран, ни признаков отравления, так что это дело еще не закрыто.
— Раз... раз преступление еще не доказано, с какой стати мы сразу упрятали человека в воду? Он ведь всё-таки особа императорской крови, начальник! Разве вы не говорили, что сюда попадают исключительно те, чья вина неоспорима и кто приговорен к смертной казне?
Надзиратель на мгновение замер шагом, нахмурившись, перевел взгляд на узника водной тюрьмы:
— Слыхал историю о подмене принца на циветту дождливой ночью в Ханьшаньсы?
Более двадцати лет назад Бэйшо подняло огромную армию и вторглось в Да Юн.
Армия Юн терпела поражение за поражением, пламя войны полыхало на всем пути от северных рубежей до Шанцзина, и императорскому двору вместе с венценосным родом Да Юн не оставалось ничего иного, как бежать на юг, перенеся столицу в Цзянькан.
Тогдашняя императрица находилась на девятом месяце беременности; спасаясь бегством, она испугалась по дороге к Ханьшаньсы и преждевременно разрешилась от бремени, родив в суматохе маленького принца.
Однако никто и помыслить не мог, что в тот же день в храме рожала еще и скрывавшаяся там официальная куртизанка. Произведя на свет мальчика, она бросила его в одной из комнат для гостей.
В тот день в обители толпилось множество беженцев, к тому же разразилась буря.
Кормилица императрицы в спешке не смогла разобрать, где именно находится маленький принц, а узнав, что солдаты Бэйшо настигли их в горах и намерены схватить людей, в испуге схватила первого попавшегося ребенка.
Впоследствии кормилица собственными глазами видела, как маленький принц изо дня в день рос во дворце Цзянькана, превращаясь в юношу выдающейся наружности, вот только черты его лица с каждым годом всё меньше напоминали императора и императрицу.
Лишь заболев тяжелым недугом перед самой смертью, она наконец со слезами поведала о терзавших ее сердце долгие годы сомнениях.
Речь шла о законности престолонаследия, и, узнав об этом, Император Юн Сянь тут же отдал приказ повсеместно разыскать в народе юношей, родившихся в Ханьшаньсы в тот же день.
После долгих трудов юношу отыскали, и лишь когда капля крови подтвердила родство, истина вышла наружу: действительно произошла подмена.
До пятнадцати лет Се Цзинь звался Пэй Цзинем и был той самой «циветтой» — фальшивым наследным принцем, которого по ошибке привезли в дворец Цзянькана.
Династия Да Юн переживала эпоху векового бедствия, как никогда нуждаясь в правителе, способном повернуть ход событий вспять.
По этой причине к Се Цзиню с самого детства относились как к будущему государю Восточного дворца, возлагая на него огромные надежды: великие ученые обучали его словесности и поэзии, прославленные полководцы — стрельбе из лука и верховой езде, а Император Юн Сянь тщательно наставлял в искусстве управления государством и императорских интригах.
Се Цзинь оправдал ожидания, оказавшись редким талантом, рожденным для престола. К четырнадцати годам он уже обладал выдающимися литературными и военными способностями, отличался величественной осанкой и благодаря своей доброте к народу, справедливости и бережливости пользовался всеобщей любовью простых людей.
Однако в конце концов он оказался всего лишь сыном презренной куртизанки, не имевшим ни малейшего понятия о том, кто его настоящий отец.
К счастью, император и императрица проявили великодушие: не в силах расстаться с воспитанным собственными руками ребенком, они издали указ, аннулирующий статус официальной куртизанки его биологической матери по фамилии Се, пожаловали ей титул госпожи второй степени и в виде исключения позволили Се Цзиню остаться во дворце в статусе старшего принца.
С тех пор при дворе их различали по обращениям старший принц и наследный принц. На первый взгляд они казались настоящим и фальшивым сыновьями Сы Неба, но во дворце находились практически в равных положениях.
Более того, по возрасту Се Цзинь шел впереди Пэй Хэна.
Истинный наследный принц Пэй Хэн, всякий раз сталкиваясь с Се Цзинем на глаза у императорских родителей, был вынужден против воли называть его старшим братом.
Се Цзинь знал, что отнял у Пэй Хэна пятнадцать лет жизни избалованного небесами любимца, обрекая того на скитания на чужбине, нищету и участь столь же ничтожную, сколь у презренных муравьев.
А уважение и предвзятая любовь императорской четы к Се Цзиню неминуемо питали в Пэй Хэне всё более глубокую ненависть к нему.
Вспоминая каждое произнесенное Пэй Хэном за эти годы слово старший брат — то сжав зубы, то насквозь фальшивое, — Се Цзинь всегда улавливал в нем скрытую жажду убийства...
— Старший брат.
Ледяные нефритовые бусины на императорском головном уборе постукивали по бледным щекам Се Цзиня, издавая звонкий металлический звук.
Услышав этот знакомый голос, Се Цзинь мгновенно вынырнул из помрачения и резко пришел в себя.
Яркий свет резал глаза; привыкнув к нему спустя мгновение, он разглядел облаченного в черные императорские одежды Пэй Хэна, который присел на корточки у края водной тюрьмы, подперев щеку рукой, и разглядывал его с победным видом победителя, возвышающегося над поверженным врагом.
Нынешнее положение и статус юноши изменились, он купался в лучах славы, и свита его, разумеется, стала куда внушительнее: за его спиной черной стеной выстроилась целая толпа евнухов-стражников и телохранителей, протянувшаяся почти до самых ворот темницы.
Новому правителю — новая свита, и все эти лица были ему незнакомы.
Те два стражника давно отступили в сторону и при виде такой картины стояли навытяжку, не смея даже громко вздохнуть.
Это была их первая встреча после кончины бывшего императора, но прошло всего пять дней, а казалось, минула целая жизнь.
Се Цзинь слишком долго пробыл в воде, и говорить ему было тяжело, так что издавать звуки получалось лишь едва шевеля губами:
— ...Ваше Величество.
Видя, как гладко тот сменил обращение и не оставив повода придраться, Пэй Хэн улыбнулся:
— Слыхал я, старший брат последние два дня усердно постигал здесь душевный покой в водной тюрьме. Интересно, не появилось ли у тебя каких-нибудь мыслей, которыми ты хотел бы со Мной поделиться?
Ресницы Се Цзиня мелко дрожали от напряжения, постепенно опускаясь; сквозь растрепавшиеся пряди на лбу не было заметно никаких иных эмоций, лишь в уголках глаз проступала присущая ему от рождения мягкость и степенность:
— Раз уж дошло до такого... хочет ли Ваше Величество услышать от меня лесть ради спасения жизни или же признание вины с последующей казнью, благоволите высказаться прямо.
Он знал, что Пэй Хэн по характеру жесток и подозрителен, а все эти десять лет терпел и проглатывал обиды лишь ради того, чтобы дождаться бесчисленных подобных сегодняшних дней, когда он сможет всласть поиздеваться над ним.
И наказание водной тюрьмой, пожалуй, было лишь началом.
И впрямь, Пэй Хэн впился взглядом в это безупречное, красивое лицо, но так и не отыскал на нем и следа столь желанных страха и покорности, из-за чего его узкие глаза внезапно стали еще холоднее:
— Все вокруг превозносят старшего брата за благородство, изысканность и умение видеть общую картину, но им довелось узреть лишь одну сторону, а вот виляющего хвостом и вымаливающего пощаду тебя они никогда не видели, и Мне всегда было любопытно на это взглянуть. Как насчет того, чтобы для начала залаять по-собачьи? Если Мы останемся довольны, то велим вытащить тебя наверх. Каково?
Се Цзинь невольно крепче сжал губы.
Находясь на вершине власти, он никогда не злоупотреблял силой и не притеснял слабых, а угодив в беду, судя по всему, так и не научился унижаться и гнуть спину ради выживания.
Заметив затруднение на его лице, Пэй Хэн счел цель достигнутой и с довольной улыбкой произнес:
— Впрочем, и верно: старший брат с детства рос в роскоши, его учили императорскому достоинству и благородству благородного мужа, так что ему, конечно же, не доводилось испытать на себе каково это — сношать чужие ноги ради пары несчастных булочек, лишь бы выжить. Ничего страшного, во дворце всё равно повсюду лают собаки, и этот гавкот Мне уже давно опостылел...
Его движения были раскованными, императорский халат вовсе не стеснял движений: он задрал полу и занес сапог, наступив на цепь со всей силой:
— Мне хочется знать, что именно говорил тебе отцеубийца... то есть отец перед самой смертью?
Запястье Се Цзиня тут же докрасна пережало натянутой цепью, и всего человека рывком приподняло из воды на несколько дюймов. Когда прозвучали слова отец, его чистые, подобные лунному свету зрачки слегка повлажнели и затуманились, словно слова застряли у него в горле.
— Почему в тот день отец оставил тебя одного проводить его в последний путь? И почему ты, всеми расписанный и воспетый примерный сын, хладнокровно взирал на то, как он страдает от тяжелого приступа, не позвав никого за помощью?
Пэй Хэн казался невероятно холодным, будто вел разбирательство по чужому семейному делу:
— Так смерть Императора Юн Сяня — это просто случайность, или же твой давний и тщательно продуманный умысел?
На дне глаз Се Цзиня таилось лишь то ровное, лишенное радости или гнева сострадание:
— Раз уж ты теперь унаследовал великий императорский престол, то даже узнав предсмертные слова отца, ничего уже не исправишь, к чему теперь возвращаться к этому.
— Пока старший брат жив, как Я могу спокойно восседать на этом троне?
Пэй Хэн говорил так, будто это его нисколько не заботило, но как он мог проглотить эту обиду?
Очевидно, именно он являлся кровным наследником рода Пэй из Да Юн, но из-за присутствия Се Цзиня вечно оставался в тени и не заслуживал даже права увидеть отца напоследок. Наверное, отец до самой смерти считал, что он и мизинца Се Цзиня не стоит.
Даже трон императора Да Юн выглядел так, будто достался ему лишь потому, что Се Цзинь от него отказался.
http://bllate.org/book/28025/3393516
Готово:
