Бо Цзю произнес это холодно. В прошлый миг в его голосе еще теплилось некое подобие тепла, а в этот — повеяло такой леденящей душу свирепостью. Ресницы Синь И слегка дрогнули, и он произнес:
— Тогда выходит, он погиб как подобает, по крайней мере, обрел вечный покой.
Бо Цзю не ответил. Вместо этого он перевернулся набок, опершись рукой о голову, посмотрел на большой фарфоровый кувшин в углу топчана и обронил:
— Такова его участь.
Синь И торопливо разгладил одежду, ямочки на его щеках задорно закружились, и он тихо отозвался:
— Да.
Румянец на его лице еще не до конца угас, а сам он, припав грудью к мягкому матрасу, так тихо и безмятежно улыбался. Несколько прядей волос соскользнули вниз, заслоняя округлые, ясные глаза, но не в силах скрыть присущую ему во всем детскую наивность.
Он был еще совсем юн и зелен.
Бо Цзю переменил позу длинных ног, снова перевел взгляд на Синь И и безмолвно, но цепко оглядел его:
— На праздник Дуаньу во дворце будет пир. Его Величество назвал твое имя. Ты поедешь со мной?
Синь И лишь усмехнулся:
— Боюсь, у меня нет выбора.
Бо Цзю бросил равнодушно:
— Даже если ты откажешься, никто не смеет гавкать. Я спрашиваю тебя самого.
Синь И мысленно представил лицо своего дедушки-императора. Последний раз они виделись, пожалуй, когда ему жаловали титул шицзы — прошло уже лет восемь или девять, и кроме двенадцати узоров на императорском халате, замеченных тогда во время земного поклона, он ничего не помнил. Каков из себя император? Синь И это не слишком волновало, но у него было одно дело, которое необходимо довести до конца, и потому он немного замялся:
— Я хочу поехать...
Бо Цзю следил за прядями волос, падавшими ему на глаза, и его пальцы невольно зачесались. Он угадал мысли юноши на семь-восемь частей из десяти, но допытываться не стал. Помолчав немного, он вдруг спроил:
— Как ты прежде встречал этот праздник в доме?
Синь И притянул к себе мягкую подушку, прижал ее к груди и ответил:
— Как все обычные люди.
— И как же его встречают обычные люди?
Синь И поднял на него глаза и, заметив, что выражение лица Бо Цзю остается привычным, пустился в воспоминания:
— Матушка вела нас развешивать полынь и окуривать всё белым дягилем, а отец наливал старшим братьям вина с реальгардом. Поскольку в Бэйян только в Шанцзине устраивали гонки на лодках-драконах, отец этим не увлекался. С самого раннего утра матушка собирала нас вместе с отцом лепить цзунцзы. Второй брат обладал умелыми руками и всегда лепил очень красиво, а вот отец — сколько лет ни брался, всё равно оставался неуклюжим. — На этих словах он на мгновение умолк, улыбка его смягчилась, и он добавил: — Возможно, он давно уже всё умел, просто хотел, чтобы матушка снова и снова учила его рука об руку.
Бо Цзю слушал молча, слегка постукивая пальцами по колену.
— Ароматические мешочки для братьев матушка тоже вышивала своими руками. Я был слишком мал, поэтому мне доставались лишь разноцветные нити. Когда цзунцзы пропаривались, я менял те, что с мясной начинкой, на братские мешочки. Менялся так несколько лет подряд, пока наконец не выяснилось, что в нашем доме, кроме отца, все любят сладкие финики. — Чем дальше говорил Синь И, тем легче и звонче становился его голос. Обхватив руками подушку, он перевернулся на спину, и его слегка приподнятый взгляд сквозь оконную решетку уловил уже потемневшее небо. — Стоило стемнеть, как в поместье одно за другим зажигались фонари, и мы рассаживались под любимой матушкиной виноградной лозой, глядя на звезды и беседуя о пустяках, каждый находя себе радость по душе. Так было в праздник Дуаньу, так было в Праздник Середины Осени, и в самые обычные дни тоже.
Они никогда не расставались.
Даже когда в самом конце они оказались в безвыходном тупике, отец с матушкой не бросили ни единого из сыновей.
— Вот так обычно и жили. — Синь И перевел взгляд на сидевшего рядом Бо Цзю и улыбнулся: — Вряд ли в этом есть что-то интересное, если рассказывать.
— Ты явно скромничаешь, говоря такое, — прищурился Бо Цзю, словно вспоминая что-то. — Я-то думал, что там все собираются вместе и сидят с наглыми звериными мордами.
— То обычаи Цзинду, — вновь улыбнулся Синь И. — Господин, должно быть, всегда проводил праздники во дворце.
На лице Бо Цзю промелькнуло сожаление:
— С наглыми звериными мордами.
На этот раз Синь И и вправду рассмеялся, окончательно расслабившись:
— До такого всё же не доходило.
— Даже если тебя называют зверем в человеческом обличье, это заслуга одной лишь этой плоти. Не будь ее, пожалуй, пришлось бы слыть демонами и злыми духами. В таком сравнении «наглые звериные морды» подходят куда лучше. — Бо Цзю кончиком пальца потрогал собственный нос. — Нынче свирепствуют злые псы, и даже человеческая оболочка не в силах скрыть свирепость окружившей нас стаи.
— Господин... к таковым не относится, — мягко и тихо произнес Синь И. — Хотя о господине ходит дурная слава, он человек прямой.
Бо Цзю услышал это и рассмеялся. Внезапно он подался вперед — прямо над его глазами блеснул узкий, холодный и отрешенный взгляд:
— Какое великое заблуждение.
— Это не заблуждение, — тихо промолвил Синь И. — По крайней мере, господин — не лицемер.
Бо Цзю долго смотрел на него — так долго, что щеки юноши слегка порозовели, кончики ушей запылали, ямочки на щеках начали исчезать от смущения, и он... сам почувствовал зуд в сердце. Кончики его пальцев наконец коснулись прядей волос у него перед глазами. По идее, их следовало бы тут же отвести, но палец Бо Цзю принялся нежно и тщательно гладить мягкие волосы.
Атмосфера, с таким трудом пришедшая в норму, вновь стала горячей. На этот раз Синь И резко сел:
— Ой.
Рука Бо Цзю отдернулась. Он тоже приподнялся, вопросительно глядя на гостя.
Под этим взглядом Синь И прикрыл кулаком нос и медленно произнес:
— Кажется... мы забыли пообедать.
Бо Цзю привычно хмыкнул. Не глядя на растерянный вид и пылающие багрянцем уши Синь И, он поднялся с топчана, окликнул старца Цюя, а уходя, бросил через плечо:
— После еды нужно будет наложить мазь. Как закончишь мыться, вели кому-нибудь позвать меня.
С этими словами он вышел, не оглядываясь.
Синь И показалось, что на этот раз шаги Бо Цзю были еще быстрее, чем вчера. Когда старец Цюй принес еду, кончики ушей Синь И всё еще горели. Он протянул руку, потрогал их, не в силах разобрать, что это за чувство. Собираясь встать, он случайно задел брошенный на топчане ладнейший нефрит Бо Цзю, перевернул его и взглянул.
Лицо его вспыхнуло с новой силой.
После омовения он не стал звать Бо Цзю. Мазь наложил кое-как, ворочался на постели с боку на бок, пока наконец не заснул тяжелым сном. Проспав до следующего дня, он проснулся с тяжелой и ноющей головой — то ли оттого, что слишком много думал, то ли отчего еще. Синь И велел подать холодной воды, умылся, и лишь тогда к нему немного вернулись силы.
Узнав, что Бо Цзю нет в поместье, Синь И вышел из комнаты. Небо сегодня стояло серое и пасмурное, словно собирался дождь, но редким благом был легкий прохладный ветерок, от которого стоять под деревьями было особенно приятно.
— Скоро праздник Дуаньу, а как господин обычно проводит его в поместье? — Синь И поднял руку, снял с макушки зеленый лист и покрутил его на пальцах. — Слышал, Цзинду сильно отличается от Бэйян.
— Господин не празднует, — старец Цюй, заложив руки за спину, улыбнулся Синь И с легкой ностальгией в голосе. — Раньше, когда он служил в Мэйной страже, на это просто не было времени. Теперь же, даже когда приходят праздники, господин, боюсь, и не вспоминает о них. Женщин в поместье нет, а напоминать ему никто не смеет — так вот господин и перебивается из года в год.
— Все эти годы?
Старец Цюй погладил бороду, загадочно улыбнулся и сказал:
— Нынче ветер хорош. Если выехать на скачку, должно быть, очень приятно.
Синь И больше не стал расспрашивать. Они со старцем Цюем заговорили о другом и направились к конюшне. Видимо, освежающий ветерок пришелся по вкусу и Чи Е — конь выглядел необычайно возбужденным. Завидев Синь И издалека, он забил копытами и занервничал, словно нетерпеливо рвался на волю. Синь И выпустил жеребца из загона, и Чи Е вихрем понесся по манежу. Сделав круг, он вернулся к Синь И и принялся настойчиво тереться о него мордой. Синь И невольно рассмеялся и несколько раз погладил его в ответ.
Не прошло и часа, как к старцу Цюю подбежал слуга и почтительно доложил о прибытии гостя с письмом. Старец Цюй бегло просмотрел приглашение и сразу понял, что оно адресовано не господину, а Синь И.
Синь И взял карточку в руки, окинул ее взглядом и улыбнулся:
— Этот советник ведомства Цаньчжи, господин Хэ, мне незнаком. Старец Цюй слышал о нем?
— Этот господин Хэ носит имя Аньчан, а второе имя — Жусюй. В столице его зовут не иначе как столпом чистой струи, а за глаза хвалят за неподкупность. Хотя он не служит в Палате надзора, за ним закреплены императорские надзорные полномочия, и он — тот самый белый мясник, которого до смерти боятся коррупционеры и чиновники-лихоимцы. Господин Хэ вышел из стен Академии Ханьлинь, а также является любимым учеником левого цзайсяна, господина Чжана. В столице это весьма приметная фигура. — Докончив, старец Цюй вздохнул: — Человек он хороший, во всем следует за левым цзайсяном, да только нашему господину отроду не улыбался.
Раз он ученик левого цзайсяна Чжан Тайяня, значит, принадлежал к левой фракции, которая люто ненавидела Бо Цзю, и конечно, ждать от него доброго лица по отношению к людям Бо Цзю не приходилось.
Синь И снова и снова вчитывался в имя Хэ Аньчана, так и не сумев понять, зачем столь прямолинейному и неподкупному человеку понадобился он? Единственная его ценность сейчас заключалась в праве наследования войск трех дорог Саньцзинь в Бэйян. Столичный чиновник, не стоящий, подобно Бо Цзю, на гребне опасной волны — о чем ему говорить с ним?
Поразмыслив немного, Синь И спрятал приглашение и сказал:
— Так или иначе, я пойду и посмотрю.
Хэ Аньчан не стал звать его в свое поместье, а назначил встречу в чайной Буэр — известном в Цзинду центре элегантности и изящной словесности. Эта чайная Буэр тоже была непростой: в столице она располагалась напротив башни Сяосяо, куда любил хаживать Бо Цзю, и служила излюбленным местом левого цзайсяна Чжан Тайяня, где тот наслаждался чтением сказаний за чашкой чая. По мнению Синь И, место было выбрано мастерски: во-первых, это показывало, что у Хэ Аньчана нет тайных замыслов на бэйянские войска, во-вторых, позволяло Синь И впервые открыто показаться перед людьми левой фракции, и в-третьих, давало повод в очередной раз предупредить Бо Цзю.
А являлось ли это предупреждением для самого Бо Цзю, Синь И действительно не мог угадать. С одной стороны, можно было подумать, что Бо Цзю привез его в столицу и защищает ради бэйянских войск, но сам этот человек никогда не произносил при нем и четырех заветных иероглифов бэйянское войско. С другой стороны, можно было предположить, что дело в личной привязанности, однако до событий в городе Посоу у него с Бо Цзю не было никаких знакомств, да и поместье Князя Янь отроду не имело никаких дел ни с каким Бо Цзю.
Экипаж остановился у чайной Буэр. Синь И отдернул занавеску и сошел на землю. Вокруг то тут, то там стояли несколько простых и непритязательных повозок. Ямочки на его щеках закружились, и он мягко, приветливо улыбнулся.
В этой столице не было чистых чиновников. У братьев, замешанных в одном и том же огромном котле, сколь ни старайся напустить на себя простоту на людях, руки по локоть испачканы в грязи. В этом отношении Бо Цзю всегда оставался верен себе: предпочитая не притворяться благородным мужем, он охотно открывал миру истинного мелкого людишку.
Стоило переступить порог, как Синь И ощутил на себе десятки взглядов. Подняв голову, он окинул всех взглядом, не переставая улыбаться — вид его был на редкость послушным и безобидным. На ступенях лестницы, ведущей на второй этаж, заложив руки за спину, стоял холодный молодой человек в ученическом плаще простолюдина.
Синь И мягко кивнул и двинулся наверх. Хэ Аньчан не стал церемониться и повел его за собой:
— Прошу, наследный княнь И.
Еще не успев подняться наверх, они услышали выразительный голос рассказчика. Прислушавшись, Синь И уловил имя Ван Цзана из прошлой династии. Этот самый евнух Ван Цзан был главным сановником, ввергнувшим прежнюю династию в пучину упадка и разрухи, и память о нем была покрыта вечным позором. И вот теперь это могущество, способное затмить двор, в сочетании со слухами о Бо Цзю приобрело зловещий, умышленный оттенок.
Стоило ступить на второй этаж, как сразу стало видно всё необычаеведение чайной Буэр. Просторная галерея второго этажа открывала прекрасный вид. В центре сидели посетители, и перед ними, держа деревянную дощечку, громко вещал рассказчик, а за ширмой позади него семь частей из десяти утонченных красавиц изящными руками заваривали чай. За перислами открывался панорамный вид на уходящие вдаль улицы Цзинду. Самым прекрасным было то, что отсюда виднелся даже царский дворец: блестящая полихромная глазурь на крыше Зала Высшей Гармонии придавала столице еще больше величия и торжественности. В этот момент как раз подул свежий ветерок, и чаепитие доставляло истинное наслаждение.
На почетном месте в центре уже сидел человек — седовласый старец с белыми висками и крепким, бодрым духом. Одного беглого взгляда хватило Синь И, чтобы примерно догадаться, кто это. Дело было вовсе не в его проницательности, а в том, что аура этого человека превышала все мыслимые пределы: лишь тот, кто занимал столь высокое положение и пользовался столь громким авторитетом, мог держаться подобным образом.
Левый цзайсян Чжан Тайянь.
Хэ Аньчан указал Синь И на место:
— Прошу вас, шицзы, садитесь.
Синь И первым сложил руки в приветственном жесте перед самим Хэ Аньчаном, предлагая тому сесть первому. Сидевший во главе стола Чжан Тайянь крутил в пальцах два тонкокорых грецких ореха, при этом громко рассмеялся и произнес:
— К чему наследный княнь И церемонится с Жусюем? Садись и всё. Сегодня здесь лишь мы трое, о чинах и должностях говорить не будем — станем просто друзьями за чашкой чая.
Синь И легко улыбнулся. В его глазах читалось столько же детской чистоты, сколько и простодушия — словно он избавился от всяких придворных условностей и настороженности, он занял свое место. Хэ Аньчан тоже присел, и из-за ширмы тотчас вышел мальчик-слуга, поднося чай. Синь И отпил маленький глоток, сохраняя прежнюю приветливую улыбку, хотя в душе так и не смог распронять истинный вкус этого чая.
Чжан Тайянь подул на чашку раз-другой; эта напускная манера великого ученого мужа удавалась ему на славу. Синь И мысленно вздохнул и мог лишь опустить глаза, с улыбкой наблюдая за тем, как листья в пиале то поднимаются, то опускаются, притворяясь человеком, совершенно не смыслящим в жизни и по-настоящему наслаждающимся чаем.
— Сколько дней шицзы уже провел в столице? — Чжан Тайянь снова принялся крутить в пальцах тонкокорые орехи и улыбнулся: — С тех пор как я в последний раз покидал Бэйян, прошло уже больше десятка лет. Величие бэйянских трех дорог в ту пору до сих пор живо в моей памяти. В те дни Его Высочество Князь Янь находился в самом расцвете сил и воспитал твоего старшего брата невероятно рассудительным. Бывало, думал я, с такими достойными потомками мудрого князя Бэйян будет процветать из поколения в поколение. — На этих словах его взгляд сделался еще более участливым, и он посмотрел на Синь И так, будто тот был его собственный внук. — Твой второй брат подавал наибольшие надежды среди всех молодых людей, которых я прочил в Палату надзора. Досадно лишь, что в те годы мой чин был мал, а голос слаб, и я не смог принять молодого господина Цзин в ученики. Вспоминая об этом и поныне, я то и дело ощущаю боль в сердце — как жаль, какая горькая жалость.
Пальцы Синь И, лежавшие на краешке пиалы, слегка задрожали, а под опущенными ресницами забурлили бурные волны.
Да, в те годы.
В те годы разве мог кто-то бросить вызов их бэйянскому поместью Князя Янь среди всех прочих ванских родов? В те годы его отец трижды ходил в походы на Далань, усмиряя границы? В те годы его старший брат, молодой и рассудительный, обладал талантом полководца? В те годы его второй брат потрясал Далань своими изящными речами и несравненным слогом? В те годы его третий брат совершал внезапные дерзкие набеги, сокрушая всё на своем пути? Сколько же было этого былого величия, что ныне обратилось в прах, хранящийся на дне его одинокого сердца под грузом невыносимых воспоминаний. Столь многие преклонялись перед ними и взирали на них с благоговением, но это не спасло от гибели ни единую недолжную умереть душу в поместье Князя Янь, оставив в живых лишь самого никчемного и ни на что не годного немаго. И ныне никто не имел права выказывать ему фальшивую жалость, ибо именно это всеобщее поклонение создало бесчисленные клинки в Зале Высшей Гармонии, которые со всех сторон сошлись, чтобы истребить их род до последнего человека.
И впрямь не стоит больше притворяться, будто дорожишь былой славой — он лишь жаждет сберечь то тепло обыкновенной семейной жизни, что осталось у него в памяти.
Чжан Тайянь прихлебнул чаю, собираясь продолжить, как вдруг сидевший напротив Синь И неловко качнул руку — горячий напиток выплеснулся и обжег ему кисть. Синь И приоткрыл рот, растерянно подняв взгляд, полный такой беспомощной беззащитности, что это невольно смягчило бы сердце любого.
— Шицзы, осторожнее! — сидевший рядом Хэ Аньчан вытащил из рукава хлопковый плат и принялся торопливо вытирать кипяток с тыльной стороны ладони Синь И, однако не мог предотвратить стремительно выступившие следы ожогов.
Синь И поспешно замахал рукой, показывая, что всё в порядке, виновато улыбнулся Чжан Тайяню и изобразил глубокую признательность Хэ Аньчану. Подобное поведение не позволяло Хэ Аньчану разглядеть за ним какого-либо скрытого умысла, зато сидевший напротив Чжан Тайянь слегка помрачнел лицом, и улыбка на его устах заметно померкла.
http://bllate.org/book/27953/3386676
Готово:
