Он вскинул подбородок, намереваясь получше разглядеть этого князя в маске, как вдруг в ушах снова зазвучал назойливый голос старика Суня:
— Лидер союза Сяо! Лидер союза Сяо, вы наконец-то пришли!
Из дверей вышел мужчина в синих одеждах, за которым следовали несколько слуг.
Так вот он какой, лидер боевых искусств. Чжао Цзинь окинул его взглядом с ног до головы и обнаружил, что тот разительно отличается от его представлений.
По дороге сюда он воображал, будто лидер боевых искусств — это старик вроде Суня: с хитрым блеском в глазах и прожженной хитростью натуры. Однако, к его удивлению, глава союза оказался совсем молодым, высокого и ладного телосложения. Лицо у него было самое обычное, но от того момента, как он переступил порог, и до того, как остановился и легко улыбнулся, в каждом его движении сквозила непринужденная элегантность.
Некоторые люди от рождения внушают доверие, с первого взгляда понимаешь — не злодей. Чжао Цзинь был вынужден признать это про себя.
— Сяо Хэн, с каких это пор ты стал обижать детей? — человек в маске протянул руку, помог Чжао Цзиню подняться с телеги и с некоторым раздражением обратился к лидеру союза.
— Ребенка? — Сяо Хэн с недоумением перевел взгляд с главы Суня на оборванного подростка, которого держал за руку Князь Цан, а затем на оборванную веревку на земле.
Разве это не полувзрослый ребенок?
— Это... неужели ты — Мужун Цзинь? — Сяо Хэн посмотрел на Чжао Цзиня с легким удивлением, сошел с крыльца и спросил, подойдя вплотную: — Это ты управлял трупами и осаждал Поместье Мужун?
Хотя Сяо Хэн казался хорошим человеком, Чжао Цзинь все же усмехнулся и злобно бросил:
— Ну и что, если я!
В этом мире полным-полно тех, кто прикидывается добрыми. Взять хотя бы старого хозяина усадьбы или Мужун Фэна — все они снаружи золото, а внутри гниль.
— Какой кошмар, как отвратительно.
— Он действительно умеет управлять трупами?
— По-моему, он сам выглядит ни живым ни мертвым...
Стоило Чжао Цзиню признаться, как сотня зевак вокруг тут же зашумела. Он невольно подумал: разве вы не потому схватили меня, что нашли улики против меня? Так чего же теперь так удивляться, когда я сам во всем сознался?
Сяо Хэн взмахом руки велел толпе замолчать и снова спросил Чжао Цзиня:
— Зачем ты это сделал?
Голос Сяо Хэна звучал очень мягко, и спрашивал он так, будто угощал ребенка сладостями. Чжао Цзинь совсем отвык от такой незапланированной доброты и чувствовал себя крайне неуютно.
И все же это было гораздо лучше, чем агрессивный и наглый напор старика Суня.
— Лидер союза! Молодой господин Мужун Фэн говорил, что в него с рождения вселился злой дух... — перебил старик Сунь, выскочив вперед, и тут же толпа зевак принялась шумно поддакивать.
Чжао Цзинь был вовсе не из тех, кто станет молча терпеть несправедливость. Почувствовав, что сейчас здесь полно народу, а стоящие рядом почтенный князь и лидер союза Сяо вроде бы кажутся приличными людьми, он наконец уловил момент: откинул волосы, распахнул одежду и полностью обнажил ужасающие шрамы, покрывавшие его тело.
Не обращая внимания на тычки и шепотки окружающих, он громко произнес:
— Я стал таким из-за того, что Мужун Фэн сжег меня!
Толпа вокруг мгновенно взорвалась криками. Сяо Хэн тоже замер, глядя на эти рубцы, и ошеломленно спросил:
— То, что ты говоришь, — правда?
— Как такое может быть правдой?! — завопил кто-то из толпы.
— Он клевещет на молодого господина Мужун Фэна!
— Какая глубокая злоба, до чего же страшно...
Князь Цан хранил молчание, но было очевидно, что и он, и Чжао Цзинь смотрят на главу боевого союза Сяо Хэна. В нынешней ситуации один из них был посторонним наблюдателем, а другой — преступником, так что оставалось только ждать его решения.
Сяо Хэн немного подумал.
— Глава Сунь, сегодня из-за этого дела вам пришлось похлопотать, — не раздумывая долго, он принял решение, подошел к старику Суню и поприветствовал его: — Что касается поступка Мужун Цзиня, Сяо Хэн непременно разберется во всем по справедливости.
— Лидер союза... — старик Сунь понял, что Сяо Хэн вовсе не намерен сурово наказывать Чжао Цзиня, и не смог скрыть гнева: — Лидер союза, нельзя оставлять безнаказанной такую угрозу для мира боевых искусств...
— Глава Сунь, он ведь совсем ребенок, — с извиняющейся улыбкой произнес Сяо Хэн.
— Раз он в столь юные годы уже творит подобное, что же будет дальше? — заявил старик Сунь. — Лидеру союза не стоит проявлять бабью мягкосердечность и оставлять боевым искусствам столь опасную заразу...
Сяо Хэн только открыл рот, чтобы ответить, как Князь Цан неожиданно выступил вперед и произнес:
— Глава Сунь, у меня есть способ угодить обеим сторонам.
— Пусть этот ребенок и совершил ошибку, пока он никому не причинил вреда. Раз он так юн, а семья Мужун от него отреклась, почему бы лидеру союза Сяо не взять его в ученики, пока он еще не превратился в подлинное бедствие для цзянху? Я верю, что благородный нрав лидера союза позволит направить этого мальчика на путь истинный. Тогда в мире боевых искусств станет на одну беду меньше и на одного благородного мастера меча больше — все будут в выигрыше. Что скажете, брат Сяо?
Чжао Цзинь вздрогнул, подумав, что такого просто не может быть.
Сяо Хэн понимающе улыбнулся и ответил:
— Прекрасная мысль. Только вот не знаю, есть ли у главы Суня возражения?
Старик Сунь прекрасно видел, что лидер союза и князь встали плечом к плечу против него, но из-за их высокого положения он ничего не мог поделать. Ему оставалось лишь сцепить зубы и, нехотя отвесив поклон, увести свою шайку.
Дождавшись, пока глава Сунь удалится, Князь Цан взглянул на небо и решил, что и сам засиделся здесь слишком долго.
— Ну что ж, брат Сяо, я тоже вынужден попрощаться, — произнес мужчина в маске. — Думаю, этот ребенок не солгал, Сяо Хэн, тебе стоит во всем разобраться.
— Будь спокоен, — кивнул Сяо Хэн. — Счастливого пути, береги себя.
— Еще увидимся. Мужун Цзинь, и тебе того же. — Едва договорив, Князь Цан вместе со своей свитой в мгновение ока растворился в воздухе.
Бесследно! Чжао Цзинь невольно восхитился столь поразительным искусством цигуна.
Вспомнив обещание, которое Сяо Хэн только что дал тому князю, Чжао Цзинь обернулся. Сяо Хэн виновато улыбнулся ему и спросил:
— Пойдешь со мной внутрь?
Значит, он и вправду собирается взять его в ученики! — подумалось Чжао Цзиню.
Он понятия не имел, чем обычно занимаются ученики чужих наставников, но с самого детства знал, что у обоих его старших братьев и их друзей есть учителя. «Учитель» — это было еще одно слово из разряда тех вещей, которые были у всех вокруг, но только не у него. И вот теперь у него появился свой собственный наставник, да еще какой — сам грозный и величественный лидер союза боевых искусств.
Чжао Цзинь чувствовал, что вся его жизнь — сплошное недоразумение. С малых лет его преследовали невероятные напасти, но порой совершенно неожиданно сваливались чудесные блага, о которых он и помыслить не смел. Как, например, старший брат Тао, или вот сегодняшний день.
Мало того, что случившееся сегодня было правдой, так еще и лидер союза Сяо приглашал его, а не приказывал. Чжао Цзинь внезапно проникся огромной симпатией к этому мягкому и учтивому лидеру. Увидев, что тот разительно отличается от злобных и коварных лиц, он отбросил всю прежнюю озлобленность в глубине души, легко улыбнулся и последовал за ним на Виллу Слушающая Снег.
Он думал: если вдруг потом его снова постигнет кара, худшее, что может случиться — его опять сожгут, превратив в такого же урода оставшуюся половину тела. Впрочем, раз он и так уже был изуродован до неузнаваемости, ему было все равно, станет ли шрамов чуть больше или чуть меньше.
Сяо Хэн привел его в флигель просторного двора. Внутри было очень тепло, приятно пахло воскуриваемыми благовониями. Сяо Хэн провел рукой по стулу, тут же отдернул ее и произнес:
— Стул еще холодный, садись-ка лучше на кровать.
Чжао Цзинь опустил взгляд на свою истасканную, грязную, всю в застарелых пятнах крови и протертую до дыр веревками одежду. Но раз Сяо Хэн разрешил ему присесть на кровать, он не стал отказываться.
Шелковое одеяло на кровати было мягким и излучало приятное тепло.
В его собственном жилище не было ничего, кроме тряпья и соломы. Он боялся огня, а трупы не нуждались в тепле, поэтому костров никто не разводил. Когда наступали холода, он просто мерз. В Поместье Мужун ему тоже никто не топил очаг, и он понятия не имел, что комната может быть такой теплой и благоухающей, а ложе — настолько мягким и уютным.
Сяо Хэн принес синий халат и, накинув его на плечи Чжао Цзиня, сказал:
— У меня осталось не так много детской одежды, не обессудь.
Чжао Цзинь оглядел наряд — работа была исключительно тонкой. Подняв глаза на Сяо Хэна, он никак не мог взять в толк, за что тот проявляет к нему такую доброту.
Затем Сяо Хэн достал целебную мазь и принялся аккуратно, капля за каплей, наносить ее на стертые веревками места и на ожоги.
Возможно, сказалась бессонная ночь, а может, тепло комнаты и сладковатый аромат благовоний, но Чжао Цзинь погрузился в какое-то полусонное состояние. Он вовсе не находил странным, что этот едва знакомый человек так возится с ним, напротив, пользуясь тем, что они сидят так близко, он мог наконец хорошенько разглядеть своего спасителя.
Сяо Хэн с опущенными ресницами старательно смазывал раны, казалось, вовсе не замечая, что за ним пристально наблюдают. Чжао Цзинь прикинул по внешнему виду, что тому едва ли исполнилось двадцать пять или двадцать шесть лет. Лицо самое заурядное, из тех, что легко забываются; кроме худых скул и волевой линии бровей, в нем не было ни одной яркой, запоминающейся черты. Однако эти непримечательные черты лица удивительно гармонично сочетались друг с другом. Добавьте к этому печать жизненного опыта на челе в обрамлении от природы добрых лучиков у уголков губ — почему-то все это напомнило Чжао Цзиню строчку из прочитанной книги:
Благородный муж, мягкий и теплый, словно нефрит.
Раньше он не понимал глубокого смысла этих слов, но теперь чувствовал, что эта фраза словно создана специально для Сяо Хэна.
— Хочешь остаться жить у меня? — спросил Сяо Хэн.
Жить здесь? — подумал Чжао Цзинь. И отныне обитать в этом теплом месте? Разве он имеет на это право?
— Только при условии, что ты больше никогда не станешь прикасаться к трупам, — мягко произнул Сяо Хэн, и в его глазах читалась искренность.
И все же эта искренность снова заставила Чжао Цзиня почувствовать укол досады: оказывается, Сяо Хэн ничем не отличался от остальных ханжей, раз считал его порочным магом, сбившимся с пути и поднимающим мертвецов ради смут.
Сяо Хэн разгадал его мысли и с улыбкой пояснил:
— Не пойми меня неправильно. Я знаю, что ты не преследовал дурных целей, затевая всё это. Просто со стороны твои действия выглядят пугающе, люди станут бояться тебя и шарахаться в стороны. Тебе правда нравится такая жизнь?
— Мне всё равно, — холодно ответил Чжао Цзинь.
— Тебе действительно всё равно? — переспросил Сяо Хэн.
Четырнадцатилетний подросток, еще не видевший жизни, очевидно, не мог тягаться в проницательности с тем, кто пусть и был молод, но уже пять или шесть лет возглавлял союз боевых искусств. Под этим вопросом Чжао Цзинь опустил голову и умолк.
— Мне нужно как-то защищаться, — тихо огрызнулся он.
С малых лет столько людей обижало его, пыталось сжить со свету — если бы не целая армия мертвецов, как бы он выжил? Точно так же, как сегодня: связали бы и сожгли ради забавы?
— Я обучу тебя боевым искусствам, — подумав, произнес Сяо Хэн. — Хотя у тебя нет базы, существуют такие техники, которым почти не требуется внутренняя сила ци, но они способны спасти тебе жизнь в критический момент.
— А если не спасут? — упрямо вскинув голову, спросил Чжао Цзинь.
Взгляд Сяо Хэна слегка затуманился, он многозначительно кивнул и, глядя мальчику прямо в глаза, ответил:
— Если действительно настанет столь опасный миг, и спастись помогут только те трупы, вряд ли кто-то станет тебя винить.
— То есть, если будет вопрос жизни и смерти, мне разрешено использовать мертвецов?
— Чжао Цзинь, хоть я и стою на страже праведного пути боевых искусств и готов отдать жизнь за долг и справедливость цзянху, я также знаю, как драгоценна человеческая жизнь, — Сяо Хэн с мягкой улыбкой покачал головой на детское упрямство и, положив руку на плечо мальчика, твердо произнул: — Запомни: что бы ни случилось, никогда не отнимай жизнь легкомысленно и не позволяй ставить под угрозу собственную. Понял?
Чжао Цзинь кивнул.
Так Чжао Цзинь остался жить на Виллу Слушающая Снег.
Он попросил у Сяо Хэна маску, чтобы прикрывать половину лица, и теперь каждое утро и после обеда тренировался вместе с наставником.
Сяо Хэн обучил его нескольким приемам самообороны. Базовые техники внутренней энергии Чжао Цзинь тоже пытался постигать, но прекрасно понимал, что уже слишком поздно — добиться в этом серьезных успехов не удастся. Оставалось лишь оттачивать хитрые приемы легких шагов и уловки, позволяющие побеждать сильного слабостью.
В часы досуга Сяо Хэн рассказывал ему о событиях в мире боевых искусств, так что из совершенно несведущего новичка он постепенно превратился в настоящего знатока цзянху.
В нынешнем мире боевых искусств на землях Хуаду существовало три главные силы: Крепость Цанхань на севере, Дворец Изумрудной Луны на юге и Дворец Юю на западе.
Логово демонического культистов Крепость Цанхань располагалось на высокой скале в сотне ли от столичного города Хуаду (столица государства Хуаду называлась городом Хуаду). Местность там была суровой и неприступной, а охрана — строжайшей. Говорили, что в крепости все, начиная со стражников и блюстителей порядка и заканчивая простыми слугами и горничными, владели как грамотой, так и боевыми искусствами. Хозяин крепости Цзян Тинчжэ славился жестоким и хладнокровным нравом: он убивал не моргнув глазом, вел себя надменно и заносчиво, держался с царственным апломбом. К тому же он отличался сладострастием, а число державшихся при нем наложников и наложниц не поддавалось исчислению, представляя собой общественное бедствие, с которым никто в цзянху не осмеливался связываться. Поскольку крепость лежала на севере и редко совала нос в дела региона Цзяннань, мастера боевых искусств смотрели на ее выходки сквозь пальцы: пока они не трогают Юг, сохраняется хрупкое перемирие.
Дворец Изумрудной Луны находился в гряде гор в пятидесяти ли к югу от Города Пиньцзя — того самого крупного южного города Хуаду, где располагалась семья Мужун. Изначально Дворец Изумрудной Луны был ничем не примечательной мелкой шайкой на праведном пути, но после того как пять лет назад власть перешла к новому владыке Инь Юйсяо, он стремительно пошел в гору. Инь Юйсяо вел себя странно и появлялся как призрак, неизменно нося бронзовую маску, из-за чего мало кому доводилось видеть его истинное лицо. Обладая высочайшим мастерством цигуна, он, по слухам, ни в чем не уступал Цзян Тинчжэ. К тому же у него, судя по всему, была старая кровная вражда с Крепостью Цанхань: с момента своего возвышения дворец неоднократно первым затевал стычки с северянами, открыто заявляя о намерении искоренить Крепость Цанхань ради блага простого народа. Помимо владыки Инь Юйсяо, во Дворце Изумрудной Луны имелись известные на весь мир левый и правый стражи — молодой господин Цзинъин Юй Чэньин и Белый Яхуа Чжэн Тяньвэнь. Оба слыли прославленными молодыми талантами цзянху, отличались учтивостью и были главной опорой праведного пути.
Дворец Юю располагался высоко в снежных горах далекого Запада, неподалеку от государства Юаньляо. Его обитатели издавна держались нейтралитета, не примыкая ни к правым, ни к злым: и дворецкий, и адепты носили исключительно белые одежды и белые ленты, приходя и уходя бесследно. О Дворце Юю ходило множество слухов, граничащих с мифами, но все они оставались лишь байками простолюдинов. Поскольку дворец практически не вмешивался в распри цзянху, сведения о нем были скудны до предела. Поэтому обычно люди говорили, что в мире боевых искусств существует лишь две реальные силы — Дворец Изумрудной Луны и Крепость Цанхань.
Сама же Виллы Слушающая Снег, где ныне обитал Чжао Цзинь, находилась в оживленном Лоцзине — разрушенной столице Хуаду, сквозь которую протекала река Ло, разделявшая страну на север и юг. Лоцзин обладал удобным транспортным сообщением, находясь всего в полудне пути от Пиньцзя. Будучи лидером боевого союза, Сяо Хэн мог черпать здесь информацию со всех четырех сторон, что помогало ему поддерживать стабильность в цзянху и улаживать споры любого масштаба.
По сравнению с сухой и изменчивой политикой боевых искусств, Чжао Цзиню гораздо больше нравилось слушать рассказы Сяо Хэна о кровопролитных битвах прошлого и походах прославленных героев цзянху. Каждый раз, когда он докучал Сяо Хэну просьбами рассказать историю, тот лишь с досадой вздыхал: я лидер боевых искусств, а не уличный сказитель.
Но всякий раз, не выдерживая осады Чжао Цзиня, лидер союза Сяо был вынужден поневоле примерять на себя роль рассказчика.
Он начинал с событий нынешнего цзянху: как молодой господин Цзинъин Юй Чэньин рискнул проникнуть в Крепость Цанхань и успешно выкрал карту тайных ходов; как белоснежный Чжэн Тяньвэнь сумел выбраться из некогда непреодолимого туманного лабиринта крепости; о легендарных трактатах боевых искусств Семьи Шэнь из Цзяннаня, заполучить которые мечтал каждый; о несчастной романтической истории молодого господина Усадьбы Кленовых Листьев и любимчика из Крепости Цанхань; а также о прекрасных пейзажах Виллы Лошуй у реки Ло в Пиньцзя и прочих чудесах.
Чжао Цзинь заметил странность: Сяо Хэн питал какую-то особую слабость к этой самой Виллы Лошуй, которая, по сути, не играла большой роли в делах цзянху, а также к ее старшему сыну по имени Ло Фань.
Чжао Цзинь решил, что эти двое наверняка были хорошими друзьями, ведь обо всем остальном Сяо Хэн рассказывал равнодушно, и лишь упоминая молодого господина Ло Фаня, его лицо невольно озаряла улыбка.
Впрочем, куда больше запутанной современности Чжао Цзиню нравилось слушать о более давних, легендарных временах.
Самой легендарной историей хуадуского цзянху, разумеется, было то, как сто лет назад лидер боевых искусств по имени Сыкун Цзинь поднял восстание и взошел на трон прославленного императора Хуаду. То была эпоха великих героев и бурных потрясений: в Хуаду родилась самая знаменитая в истории императрица-регентша Фэнхоу, укрепившая государство, и князь Цан Тин, ради простого народа добровольно отдавший половину империи; в мире боевых искусств прославился молодой господин Чжумо, в чьих руках сосредоточились все утраченные тайные трактаты боевых искусств, и молодой господин Фэнге, ради родины согласившийся стать заложником в Юэлу. Две самые жестокие войны между Хуаду и Юэлу тоже гремели в ту эпоху, когда в стране Юэлу жили легендарнейшая за сто лет «первая красавица Поднебесной» Шэньхуан и князь Чжань, обладавший несравненной божественной силой.
Эти извилистые и трагичные предания всякий раз заставляли Чжао Цзиня замирать от восхищения, и он жалел, что не родился в ту эпоху.
Больше всего его, конечно, интересовала «первая красавица Поднебесной». Он спросил Сяо Хэна:
— Каким же должен быть мужчина, чтобы превзойти бесчисленных прелестниц этого мира и при этом носить титул первой красавицы Поднебесной, оставаясь мужчиной?
Сяо Хэн ответил:
— Откуда мне знать, я ведь ее не видел.
— Впрочем, среди мужчин встречаются писаные красавцы, — подумав, добавил он.
Чжао Цзинь с завистью протянул:
— Раз так, ты ведь видел ее? Неужели того самого молодого господина Ло Фаня?
Хотя, подумав секунду, он сообразил, что и сам видел нечто подобное — разве Мужун Сюэ не был таким?
Сяо Хэн с неловкой улыбкой пояснил:
— Ло Фань... его тоже можно назвать красавцем, ха-ха, только он слишком уж крут нравом, слово «красавица» к нему как-то не вяжется... Эм, вообще-то настоящую красавицу ты тоже видел, просто не разглядел ее лица.
— Тот князь в серебряной маске? — Чжао Цзинь тут же все вспомнил и, заметив кивок Сяо Хэна, тут же принялся расспрашивать дальше: — Точно, я ведь так и не расспросил тебя о нем!
С тех пор как тот странный князь защитил его у ворот Виллы Слушающая Снег, да и за все дни совместной жизни Чжао Цзинь убедился, что Сяо Хэн — человек добрый, а значит, и друзья у него под стать. Поэтому сейчас в его мыслях рейтинг князя в маске взлетел до небес. Правда, он никогда бы не подумал, что тот может оказаться красавицей — в конце концов, красавицам вроде бы ни к чему прятать лицо под маской, маски нужны лишь тем, кто носит столь жуткое обличье, как он сам.
— Это Князь Тяньнин, Цан Усинь, — ответил Сяо Хэн.
В ушах Чжао Цзиня немедленно зазвучала песенка, которую распевали трехлетние малыши, играющие в мяч на улицах: «Тяньнин, Тяньнин, Хуаду и Тяньнин, стоит Тяньнин прийти — миру покоя не найти».
Оказывается, та самая не слишком почтительная песенка, сложенная простолюдинами, относилась именно к этому князю. Чжао Цзинь мысленно обозвал себя глупцом — кем еще мог быть князь? Во всем нынешнем Хуаду всего один такой князь.
По слухам, Князь Тяньнин приходился единственным братом правящему императору и был законнорожденным сыном покойной вдовы-императрицы, а потому, по идее, имел куда больше прав на престол, чем действующий государь. К несчастью, при всей своей природной одаренности и высочайших достижениях в литературе и боевых искусствах, этот князь отличался буйным нравом и странными манерами. Хотя его объявили наследником престола и пожаловали титул Князя Тяньнин, после кончины прежнего императора он среди ночи сбежал из столицы Хуаду и умчался на юг, обустроив дом в разрушенной столице Лоцзинь, наотрез отказавшись возвращаться в столицу ради императорского трона. Устроив сцену с плачем, скандалами и угрозами наложить на себя руки, он добился своего: на престол взошел его младший брат по наложнице, а сам он превратился в праздного князя, который ел за государственный счет, ничего не делал, без конца совал нос в распри цзянху и не приносил никакой пользы.
Та самая неблагозвучная детская песенка про «стоит Тяньнин прийти — миру покоя не найти» родилась из-за его широчайших связей в цзянху. Князь Тяньнин был тесно связан с Крепостью Цанхань, Дворцом Изумрудной Луны, а теперь, судя по всему, и с Виллой Слушающая Снег. Причем он вовсе не скрывал этих связей, открыто заигрывая с обеими враждующими сторонами. В цзянху вовсю ходили слухи, что львиная доля вражды между Крепостью Цанхань и Дворцом Изумрудной Луны заварена именно Князем Тяньнином, откуда и пошло поверье, что его появление сулит смуту.
Но раз он друг Сяо Хэна, вряд ли он был таким уж подлецом, как в легендах. Вспомнив, как Цан Усинь без всякой причины замолвил за него словечко, Чжао Цзинь решил, что этот Князь Тяньнин, должно быть, просто страшный любитель совать нос в чужие дела, раз умудрился загнать самого себя в такое положение, когда все вокруг считают его виноватым во всем.
— Во многом из того, что делает Усинь, я сам не могу его поддержать, но я все равно считаю его хорошим человеком, — произнес Сяо Хэн. — На самом деле он очень одинок, хотя каждый день кажется, что ему безумно весело резвиться в этом шумном цзянху...
Чжао Цзинь усмехнулся. Ему показалось, что это чистой воды хандра с жиру бесится: человек стоит выше всех, кроме императора, получает все, чего ни пожелает, нравом вроде неплох, обладает избытком сочувствия, а теперь выясняется, что он еще и писаный красавец — чего ему еще желать, к чему стремиться? А называть себя одиноким при таком раскладе — просто от нечего делать.
Чжао Цзинь полагал, что обычным людям не суждено страдать так, как ему самому, а значит, все прочие должны быть вполне счастливы, особенно создания столь близкие к совершенству.
К тому же, даже он сам, со всем своим уродством, теперь, когда Сяо Хэн взял его в ученики и он жил в тишине и покое, начал находить жизнь вполне сносной.
— Ты не понимаешь Усиня, — мягко возразил Сяо Хэн. — Со временем ты во всем разберешься.
Услышав это, Чжао Цзинь тогда и помыслить не мог, что эти слова станут пророческими. Ему казалось, что с таким князем они встретились раз в жизни, случайно столкнувшись на пороге, и через десять лет никто из них и не вспомнит о другом. Кто же знал, что предсказания Сяо Хэна, казалось бы, сделанные невзначай, всегда сбывались с пугающей точностью — с точностью до ужаса.
В конце концов он, Чжао Цзинь, и князь Цан Усинь сплели свои судьбы на всю жизнь. Он не просто понял его — изучил вдоль и поперек; не просто разобрался — постиг до мельчайших нюансов; не просто полюбил — полюбил до безумия.
Впрочем, все это — лишь песни будущих дней.
http://bllate.org/book/27926/3383922
Готово:
