Е Хуай опустил голову, и его губы, ещё влажные после недавнего чаепития, легко коснулись руки Чжэн Гуаньжуна:
— Учитель, сегодня я немного захмелел, позвольте мне вернуться и отдохнуть.
Чжэн Гуаньжун чуть прикрыл глаза, глядя на него со сложным выражением в взгляде. Он притянул Е Хуая к себе, заключил в объятия и, поверх одежды, принялся поглаживать его по плечам и спине.
В конце концов экипаж доехал до дома Е Хуая и ещё долго стоял неподвижно в тихом переулке.
Когда Е Хуай выбирался из кареты, его плечи кутал тёмный плащ. Он поправил одежду и поднял голову на сидевшего внутри Чжэн Гуаньжуна.
Чжэн Гуаньжун, подперев щеку одной рукой, смотрел на него с улыбкой. Сам по себе он обладал яркой, ослепительной красотой, а эта улыбка, в которой таилось нечто невыразимое и страстное, пробирала до глубины души.
Е Хуай смущенно выпрямился и произнес:
— Учитель, поезжайте первыми. Я побуду здесь, пока вы не уедете, а потом зайду внутрь.
Чжэн Гуаньжун кивнул, опустил занавеску, и карета развернулась, плавно тронувшись в путь.
Е Хуай стоял у порога, пока экипаж полностью не скрылся из виду, и только тогда повернулся. Он ещё не успел постучать, как створка двери приоткрылась, и в щели показалась Не Сян, вглядывавшаяся в него своими чёрными, блестящими глазами.
Е Хуай помедлил секунду и сказал:
— Пойдём, дома поговорим.
У входа дежурил старый слуга, но Е Хуай махнул рукой, вешавшемуся с расспросами старику, стараясь никого не тревожить. Пройдя через лунную арку во внутренний двор, он увидел, что в западном флигеле царит тьма — Мать Е уже легла спать.
Не Сян шла поодаль, не отставая от Е Хуая. Она видела карету клана Чжэн, но не сказала ни слова, лишь тихо спросила:
— На плите в очаге припасена каша, брат, не хочешь немного поесть?
Е Хуай кивнул. Войдя в гостиную, он пододвинул подсвечник, зажёг свечу и сбросил с плеч плащ. Тот насквозь пропитался любимыми благовониями Чжэн Гуаньжуна под названием Сыхэ. Аромат был утончённым и роскошным, не удушливым, но тихим и глубоким, и игнорировать его было невозможно.
Не Сян подала горячую кашу, поставив её перед Е Хуаем. Стоило приподнять крышку глиняного горшка, как оттуда вырвался обжигающий пар, разнося вокруг сладковатый аромат.
Пока Е Хуай ел, Не Сян сидела напротив и обсуждала с ним домашние мелочи. В её ручках мелькали костяшки маленьких счетов, пальцы проворно перебирали косточки, приводя гроссбух в безупречный порядок.
У семьи Е имелась рисовая лавка, которую Мать Е открыла на семейные сбережения, когда Е Хуай только поступил на службу. Изначально это делалось ради осторожности на случай непредвиденных бедствий: у тех, кто держит рисовую лавку, дома всегда будет еда.
Последние несколько лет лавкой ведали Мать Е и Не Сян, а Е Хуай лишь изредка бросал взгляд на отчёты, зная лишь одно — торговля процветает.
Глядя на то, как Не Сян ловко щёлкает костяшками счетов, он спросил:
— Хочешь заняться торговлей?
Не Сян покачала головой:
— Просто люблю считать на счетах.
Е Хуай отложил фарфоровую ложку и сказал:
— Завтра возьми сто лямов серебра и отнеси в дом Лю Ханьшаня. И ещё сто лямов оставь себе на карманные расходы, можешь открыть любую лавку, какую пожелаешь.
Не Сян ответила:
— Я ещё не думала, чем хочу заняться.
— Когда познакомишься с Лю Ханьшанем, возможно, появятся мысли.
Не Сян задумалась и молча кивнула.
В мгновение ока наступили дни отдыха. Ранним утром, собираясь на службу, Е Хуай предупредил Мать Е, что вернётся только на следующий день.
— Завтра в Западных горах состоится поэтический сбор, коллеги пригласили меня вместе с ними. Освобожусь со службы и сразу поеду, зато утром следующего дня смогу полюбоваться восходом солнца.
Мать Е нахмурилась:
— Сплошные празднества да попойки ради сиюмитных удовольствий, можешь и не ходить.
— Мы будем говорить о стихах в самом серьёзном ключе, — возразил Е Хуай.
Мать Е покачала головой:
— У вас этих поэтических собраний пруд пруди, каждые несколько дней какое-нибудь устраивают. Ты ведь только что вернулся в Столицу, как тебя снова куда-то затаскивают! Что за коллеги такие? Впредь не води с ними дел!
Е Хуай не ожидал, что этот предлог не поможет умилостивить Мать Е. Он опустил палочки для еды и произвел:
— Всё было решено заранее, неудобно отказываться.
Мать Е вздохнула:
— Вместо того чтобы честно исполнять долг на госслужбе, вы только и маетесь дурью над всякими стишками да рифмоплетством.
Е Хуай промолчал и перевёл взгляд на Не Сян. Та тут же произнесла:
— Ттушка, у вас выдастся завтра свободное время? Если вы ничем не заняты, может, составите мне компанию и прогуляетесь по Восточному рынку? Похолодало, пора бы прикупить зимней одежды.
Мать Е прекрасно понимала, что Не Сян выгораживает Е Хуая. Хотя ей и не нравилось, что сын вечно пропадает вне дома, она боялась, что из-за отказов его могут невзлюбить сослуживцы. Поразмыслив, она сказала Е Хуаю:
— Ступай. Но только на этот раз, впредь — ни за что.
Е Хуай облегчённо выдохнул:
— Слушаюсь.
Мать Е всё ещё тревожилась:
— Пей поменьше вина и держи себя в чистоте, ставь благочестие превыше всего.
Е Хуай согласно закивал. Быстро запихнув в рот мягкую паровую лепёшку, он допил кашу, переоделся в чиновничье платье и отправился на службу.
Стоило переступить порог ведомства, как время полетело с невероятной скоростью. Под вечер к столу Е Хуая подошел незнакомый молодой служащий и вежливо напомнил, что рабочий день подошёл к концу. Е Хуай отложил пачку дел и только собрался нахмуриться, как тот указал на выход.
В этот момент Е Хуай что-то вспомнил, затушил свечу и вышел из здания ведомства. Возле крыльца уже поджидала карета клана Чжэн. Забравшись внутрь, он умылся и освежил руки горячей водой, припасенной в кувшине. В поместье Чжэн служанки проводили его в столовую. Наскоро поужинав, он отправился мыться и переодеваться.
На широкой кровати Е Хуай лежал ничком, уткнувшись лицом в подушку и подложив под себя руки, пытаясь унять слишком частіе, сбивчивые дыхание. Переведя дух, он перевернулся, поднялся на колени и застыл перед Чжэн Гуаньжуном.
Пряди волос, подобные шёлку, рассыпались по его белоснежной спине. Чжэн Гуаньжун водил пальцами по задней части его шеи, убирая влажные от пота пряди, прилипшие к коже.
Захватив в кулак целую копну иссиня-чёрных волос, Чжэн Гуаньжун с озорной ухмылкой легонько дёрнул за них. Е Хуай отпрянул назад, пару раз кашлянул и, прикрывая рот рукой, поспешил прополоскать горло.
Ближе ко второй половине ночи в комнате воцарился покой. Простыни и шёлковые одеяла заменили на свежие. Е Хуай прижался к груди Чжэн Гуаньжуна, прислушиваясь к тому, как слуги за пологом заваривают чай и доливают воду, — у него не было сил даже шевельнуть пальцем.
Чжэн Гуаньжун взял чашку и поднёс её к губам Е Хуая, лично напоив водой. Сделав пару глотков, Е Хуай отвернулся и, закрыв глаза, погрузился в полусон.
Вскоре слуги удалились, и в спальне вновь стало тихо. Чжэн Гуаньжун уложил Е Хуая рядом, а его пальцы, блуждающие по пояснице юноши, выдавали прекрасное расположение духа хозяина.
На следующий день выдалась отличная погода: с раннего утра заалела утренняя заря, и солнце, окружённое мириадами лучей, неспешно выплыло на небосвод, обещая ясный, погожий день. Впрочем, Е Хуай ничего этого не увидел — когда он проснулся, уже приближался полдень.
Пребывание у Чжэн Гуаньжуна имело одно неоспоримое преимущество: никто не заставлял вставать на рассвете, и в свободные дни можно было спать столько, сколько душе угодно.
Е Хуай поднялся, переоделся и вышел из комнаты. Служанка подсказала, что Чжэн Гуаньжун находится в цветочной беседке, и Е Хуай направился туда.
Перед беседкой росло дерево османтуса. Ещё издалека доносился его насыщенный, властный аромат. Е Хуай поднял голову: сквозь изумрудную листву пробивались золотистые соцветия, искрившиеся на солнце подобно россыпи драгоценных крупиц.
Внутри беседки Чжэн Гуаньжун стоял за длинным столом, выводя кистью живописный пейзаж. Окна были распахнуты настежь, и запах османтуса наполнял всё пространство, смешиваясь даже с ароматом туши.
— Учитель. — Е Хуай вошёл внутрь. На круглом столе были разложены разнообразные угощения и чай: румяные хурма, свежие зимние финики, сочные разрезанные пополам гранаты, а также сезонные османтусовые пирожные и нежное суфле из османтуса.
Чжэн Гуаньжун отложил кисть и спросил:
— Как тебе это дерево?
— Ветви пышные, листва зелёная и густая. Иметь такое дерево османтуса осенью — значит навсегда забыть о словах увядание и тоска, — ответил Е Хуай.
Чжэн Гуаньжун усмехнулся:
— Дерево-то хорошее, только долго у меня не простоит.
Е Хуай недоумённо склонил голову. Он налил чаю и преподнёс чашку Чжэн Гуаньжуну, а тот пояснил:
— Бедствие в Тайюане миновало. Желая отблагодарить Ваше Величество за заботу о народе, тайюаньский цыши обсадил османтусами весь храм Юнцюань, возведённый по повелению государя, а сотню лучших деревьев прислал сюда, в Столицу. Ваше Величество пришёл в восторг и приказал обустроить в императорском саду особую рощу османтусов. Наше дерево тоже через пару дней отправят туда во здравие Вашего Величества.
Е Хуай слегка нахмурился:
— Я изначально выступал против строительства храмов ради молитв о благополучии народа. Когда зять императора увяз в коррупции, я думал, на этом всё и закончится, но цыши Бинчжоу всё же добился своего.
Чжэн Гуаньжун легко улыбнулся:
— Ваше Величество подрос и жаждет доброй славы, а отказывать ему в таких мелочах неудобно. Мой доверенный чиновник на местах держит всё под контролем: под предлогом императорского храмового строительства как раз удается запустить политику общественных работ взамен помощи голодающим — польза обоюдная.
Морщины на лбу Е Хуая разгладились. Он бывал в Тайюане и видел последствия бедствия воочию. Тогда в тронном зале чиновники спорили дни напролёт: одни твердили, что Ваше Величество должен лично совершить жертвоприношения предкам и вознести молитвы, другие уверяли, будто это предупреждение свыше о появлении при дворе коварных сановников, и прямо указывали на Чжэн Гуаньжуна как на главного злодея.
После долгих взаимных обвинений Чжэн Гуаньжун всё же подал докладную записку о ликвидации последствий катастрофы, сам распределил людей, выделил средства и зерно, наведя в Тайюане идеальный порядок и с честью выдержав схватку с оппозицией.
Вот какими должны быть истинные чиновники — честными и перед людьми, и перед собственной совестью.
— Рассуждающих о Пути за столом великое множество, но тех, кто претворяет его в жизнь — лишь один учитель, — произнёс Е Хуай.
Чжэн Гуаньжун рассмеялся:
— Разве я один? Со мной же рядом Ли Чжи.
Е Хуай тоже улыбнулся. Он подошёл к Чжэн Гуаньжуну, который как раз вырисовывал ветвь османтуса, и принял из его рук кисть. Придирчиво оглядев холст, Е Хуай с опаской опустил ворс на бумагу.
Чжэн Гуаньжун стоял позади, почти полностью заключая его в объятия. Вблизи от ворота одежды Е Хуая исходил слабый аромат Сыхэ, перебиваемый властным благоуханием османтуса.
Эти благовония успокаивали разум, однако Чжэн Гуаньжун пользовался ими много лет, но лишь ощущал этот успокаивающий эффект тогда, когда чувствовал его от Е Хуая.
Выведя ещё пару штрихов, Е Хуай замер. На самом деле живопись была не его сильной стороной: линии выходили ровными и жёсткими, и в них совсем не чувствовалась мягкость и трепет цветов и листьев.
Чжэн Гуаньжун с улыбкой покачал головой, накрыл руку Е Хуая своей и, слегка повернув кисть, превратил неловкий штрих в крылышки цикады, спрятавшейся среди листвы.
Е Хуай в задумчивости уставился на рисовую бумагу. В этот момент слуга подошёл к беседке и, склонив голову, доложил снаружи:
— Барышня ожидает снаружи беседки. Узнав, что глава клана здесь, она хочет прийти и засвидетельствовать своё почтение.
Под барышней слуга имел в виду племянницу Чжэн Гуаньжуна — Сюй Цинхуэй. Е Хуай торопливо отстранился от объятий Чжэн Гуаньжуна, отложил кисть и выпрямился рядом.
— Пусть входит, — разрешил Чжэн Гуаньжун.
Слуга тут же удалился передать приглашение, а заодно обновил чай и закуски на столе. Вскоре появилась Сюй Цинхуэй. Пройдя под деревом османтуса, она приблизилась к Чжэн Гуаньжуну и чинно поклонилась.
Она была облачена в алое парчовое платье с золотым шитьем, на плечах покоилась накидка цвета индиго, а волосы были уложены в высокую причёску, украшенную золотыми цветами. Каждое её движение и манера держаться выдавали благородную девизу из знатного рода.
Е Хуай уже встречал Сюй Цинхуэй раньше, но в его памяти она оставалась ещё ребёнком. Теперь же перед ним стояла цветущая, стройная девица.
Она тоже узнала Е Хуая и, отвесив лёгкий поклон, звонким голосом произнесла:
— Господин Е.
Е Хуай поднялся и ответил на поклон.
Чжэн Гуаньжун сделал жест рукой, и Сюй Цинхуэй заняла место на стуле по левую руку от длинного стола. Е Хуай сел напротив, слушая, как Чжэн Гуаньжун задаёт ей вопросы и наставляет.
http://bllate.org/book/27898/3381616
Готово:
