Мин Цяньцзяо (7)
Погода в эти дни стояла ещё не жаркая, по утрам веяло даже некоторой прохладой, но к полудню ласковое солнце разливалось по двору, создавая на редкость уютную атмосферу. Цветы и травы купались в солнечных лучах, а несколько крупных золотых карпов в пруду осмелились выпрыгнуть на водную гладь. Стоило им лишь чуть-чуть почудить человеческие силуэты у берега, как они в тот же миг испуганно ушли на глубину и скрылись, оставив на воде лишь расходящиеся круги, которые переливались и блестели под солнцем.
Янь Линьчуань встал спозаранку и, не имея никаких срочных дел, ухаживал за клумбой прямо под окном своего кабинета. Вскоре откуда-то издалека донёсся голос:
— Генерал, из монастыря Чанцю прибыли люди.
Управляющий спешно пересёк двор, и, приглядевшись, можно было заметить, что за ним семенит монах.
Быстро подойдя ближе, они оба вытирали со лбов выступивший пот. Янь Линьчуань слегка удивился, повернулся и спросил:
— Что такое? Что стряхлость столь срочное?
Монах ответил поклоном и торопливо проговорил:
— Генерал, беда! Новоприбывший… Господин Вэй устроил в заднем дворе телесное наказание.
— Наказание?
— Да. Один из мальчишек оступился в танце, и теперь цитрач расплачивается за его ошибку. Вы же знаете, эти евнухи — самые простые люди, если так пойдёт дальше, боюсь, им не вынести… Прошу вас, спасите их!
Задний двор монастыря Чанцю.
Когда первый же тяжёлый удар обрушился на спину Е Цинъин, все звуки струнных, бамбуковых флейт и танцевальной музыки вокруг мгновенно смолкли.
Толпа людей глядела в ту сторону с испугом, жалостью или оцепенением. А Цэнь хоть и избежал наказания, но выглядел так, будто от страха у него душа ушла в пятки: с самого начала он стоял ни живой ни мёртв, во все глаза уставившись на Е Цинъин, а по щекам градом катились слёзы, но он не смел издавить ни звука.
Тяжёлая палка ударяла по плоти глухо, но этот звук, казалось, разносился по мёртвой тишине заднего двора, отчётливо заставляя волосы вставать дыбом на голове.
Господин Вэй сидел неподалёку, и в его узких глазах таился какой-то странный блеск. Он обвёл взглядом лица собравшихся, словно их разнообразные выражения могли доставить ему особое удовольствие. Время от времени он оставался недоволен и, протягивая слова, затяжным голосом выкрикивал:
— Вы что, не ели сегодня? Это массаж или порка?
— Или все вы так жалеете этого смазливого паренька? Иначе давайте-ка кто-нибудь другой примет наказание на себя?
К десятому удару лицо Е Цинъин побледнело до цвета бумаги, и он наконец не выдержал, глухо стонущий вздох сорвался с его губ. Из уголков рта потекла алая кровь — то ли он искусал до крови губы, то ли от ударов открылись внутренние кровотечения. Он прикрыл глаза, крупные капли пота градом катились по прядям волос, а на лбу вздулись вены.
Услышав этот стон, А Цэнь бросил на него взгляд. Он был совсем юн, и самым большим потрясением для него до сих пор было лишь парой раз посидеть впроголодь; он никогда раньше не видел крови. И теперь, когда красный цвет предстал перед его глазами, от ужаса он не мог выдавить из себя ни слезинки.
Е Цинъин был весь в белом, и его белые волосы с этим пятнышком крови на бледном лице казались донельзя резкими, заслоняя собой всё остальное.
— Цин Ин… — дрожащим голосом всхлипнул А Цэнь. Е Цинъин из-за его малолетства принял эти удары на себя, хотя по сути в такой момент разницы между ударами по ним не было. У А Цэня от плача раскалывалась голова, он не мог выговорить и слова, а когда у него подкосились ноги, подполз к нему ближе, желая спросить, больно ли ему. Но на середине вопроса понял, что это бессмыслица, и мог лишь продолжать плакать, остолбенело глядя на него.
Е Цинъин открыл глаза и посмотрел на него. Улыбнуться у него не получалось, голос тоже пропал, и он смог лишь медленно, одними губами, выговорить: «Всё в порядке».
Конечно, это было лишь утешением. И для А Цэня, и для самого себя.
Хотя он всегда считал, что держит всё под контролем, боль от этого меньше не становилась. Просто если бы такие удары пришлись по такому ребёнку, как А Цэнь, его бы, пожалуй, уже забили до смерти. Он же всё-таки мог вытерпеть. В конце концов, он всего лишь музыкант, ему не нужно танцевать, и если улыбнётся удача, он отделается меньшим количеством палок и быстрее восстановится, на праздновании Будды это не скажется. Но с А Цэнем дело обстояло иначе: выживет он или нет — одно дело, но даже если в нём останется хоть дыхание, танцевать он точно не сможет.
Во дворе никто не смел подать голос. На середине порки какой-то молодой человек не вытерпел, сделал шаг вперёд, намереваясь вмешаться, но товарищ схватил его за рукав.
Юноша понизил голос:
— Ты что, не видишь? Его же забьют до смерти!
Товарищ тоже испугался:
— Даже монахи из монастыря не вмешиваются! Какая от нас польза? Только еще одного человека забьют до смерти!
Господин Вэй отчетливо видел эту возню внизу и, судя по всему, находил подобное проявление товарищества крайне забавным. Он довольно усмехнулся, но улыбка еще не успела погаснуть в его глазах, как впопыхах вбежал слуга и шепнул что-то ему на ухо.
Неизвестно, что именно он сказал, но это подействовало подобно заклинанию: радостное выражение с лица господина Вэй мгновенно испарилось. Его брови сошлись на переносице, в глубине узких глаз мелькнул острый хищный блеск. Он выпрямил своё полноватое тело и раздраженно бросил:
— Какого чёрта он сюда приплёлся?
— Наверное, слушать поучения, он ведь здесь подвизается.
— Тогда какого хрена ты нервничаешь? Неужели молитвы Будде можно читать прямо на заднем дворе…
Он не успел договорить, как чужой голос прервал его на полуслове.
Тот человек прислонился к каменной стене у ворот двора и небрежно скрестил руки на груди, словно праздный зевака, наблюдавший за представлением. С легким любопытством он поинтересовался:
— Ого, и что же это за представление устроил господин Вэй?
Все во дворе вмиг уставились в ту сторону. Тот, кто вершил наказание, очевидно, узнал новоприбывшего, поэтому палка зависла в воздухе — опускать её было нельзя, но и поднимать обратно тоже.
Янь Линьчуань был одет в чиновничье платье, на поясе висел меч, а волосы аккуратно стянуты заколкой. От него исходила такая лихя и задор, что в нём совершенно нельзя было узнать того расслабленного человека, каким он представал последние пару дней.
Он говорил и одновременно шёл вперёд, его спокойный взгляд лениво скользил по двору: от палача — к окровавленной палке, от стоявшего на коленях А Цэня — к привязанному к стулу Е Цинъин, чьи поседевшие волосы и пот на лбу смешались в единую массу, а кончики прядей волочились по земле, смешавшись с его собственной кровью и дорожной пылью.
На лице Янь Линьчуаня не дрогнул ни один мускул. Оторвав взгляд, он заложил руки за спину, неторопливо подошёл и продолжил:
— Вэй Чоу, ты ведь только вступил в должность, не стоит так усердствовать и подрывать своё здоровье. Прошло всего несколько дней, а у тебя уже такие успехи — поистине трудишься от всего сердца, поистине восхитительно.
Хотя Янь Линьчуань был молод годами, он считался ветераном при дворе, к тому же был прославленным полководцем, заслужившим великие заслуги перед страной, так что люди невольно трепетали перед ним. Вэй Чоу знал, что раньше делами монастыря Чанцю ведал именно он, но, подумав, решил: и что с того? Теперь эта территория находилась в его ведении, а Янь Линьчуань здесь уже потерял былое влияние. С какой стати ему тушеваться и позволять этому военачальнику отчитывать его? От этой мыслей он стал ещё заносчивее и громко заявил:
— Верно, некоторые здесь бьют баклуши и бездельничают, на это тошно смотреть, так что я просто преподал им урок.
Янь Линьчуань равнодушно бросил:
— Вот как?
Вэй Чоу тут же продолжил:
— Именно так! Слышал, генерал раньше проявлял к ним снисходительность и обращался неплохо. Кто же знал, что с ними нельзя сюсюкать? Теперь они в открытую позволяют себе лениться у меня на глазах. Ладно со мной — пусть ленятся, но ведь нельзя же подводить Императора! Скажите на милость, разве моё наказание незаслуженно?
Янь Линьчуань ничего не ответил. Твёрдым шагом он подошёл к Е Цинъин, наклонился и неспешно проверил его дыхание — так спокойно, словно происходящее его не касалось и он проводил осмотр трупа. Быстро убрав руку, он произмолвил:
— И впрямь заслуженно. Только не забивайте людей до смерти! В такое время лишиться хотя бы одного человека — где потом искать замену? Господин Вэй, как бы вы не добились противоположного результата. Вы здесь для того, чтобы разделять заботы Императора, и если окажете медвежью услугу… будет скверно.
Вэй Чоу запнулся. Кем вообще были эти евнухи? В обычное время — да кто они такие? Он прекрасно это понимал и, конечно же, смело куражился: никто бы не стал поднимать шум из-за пары евнухов.
Но приближался день рождения Будды, и найти замену для тех, кто долго репетировал совместный танец, было почти невозможно. Какого бы происхождения они ни были, исполнять номер должны именно они, и Янь Линьчуань был абсолютно прав.
Однако Вэй Чоу являлся высочайше назначенным инспектором, как он мог позволить кому-то сбивать с него спесь на глазах у всех? Скрикнув зубами, он процедил:
— Генерал, я сам знаю, что делаю. Но вам всё же лучше реже заглядывать сюда. Если недоброжелатели увидят и истолкованное превратно поймут, чего доброго, доложат Императору лишнего, и тогда генералу придется несладко.
— Разумеется, лишь бы господин Вэй ничего не понял не так, — кивнул Янь Линьчуань. — Я и сам вовсе не горю желанием сюда приходить, но делать нечего: нужно организовывать охрану, такова высочайшая воля, хочешь не хочешь, а приходится появляться лично. К тому же эти несколько человек… все они входят в число лиц, подлежащих защите на этот период. Ох, а вот за этого полуживого человека я действительно не знаю, как буду отчитываться перед Императором. Если потом начнутся расспросы, господину Вэй придётся замолвить за меня пару словечек.
Вэй Чоу был просто сражен наповал. Обычно при дворе Янь Линьчуань слыл непробиваемой скалой — со всеми молчал, ни с кем не общался, придерживаясь принципа: «Никто со мной не разговаривает, я немой». Кто же знал, что сегодня ему доведётся прочувствовать всю остроту языка этого вояки! Пожалуй, его слова разили не хуже боевой стратегии: одна фраза способна убить человека, а другая — довести до белого каления.
Независимо от того, пришёл ли Янь Линьчуань специально защищать этих людей или исполнять свои охранные обязанности, Вэй Чоу не собирался ссориться с ним из-за какого-то евнуха. Раздражённо взмахнув рукой, он приказал стражникам остановиться и отойти в сторону.
— На сегодня это послужит уроком, а завтра пусть кто-нибудь попробует станцевать плохо — тогда пеняйте на себя!
С этими показушными словами Вэй Чоу отчитал толпу во дворе и уже собирался уходить, как вдруг дорогу ему преградила вытянутая рука. Подняв взгляд, он злобно бросил:
— У генерала ещё есть дела?
Янь Линьчуань был выше его почти на голову. Слегка опустив взгляд, он проговорил холодным, непринужденным тоном:
— Кажется, господин Вэй кое о чём забыл.
— Что… — Вэй Чоу опешил и уже хотел было возмутиться, как боковым зрение заметил чиновничье одеяние собеседника: тёмные одежды, нефритовая подвеска на поясе, украшенная тремя бусинами из разноцветного стекла, которые испускали сияние под лучами солнца. До него внезапно дошло, и его лицо мгновенно пошло пятнами — то бледнея, то зеленея.
Янь Линьчуань благожелательно напомнил:
— Хоть вы и приняли у меня часть полномочий, субординацию никто не отменял. Пускай простой генерал ничем не примечателен, но соблюдать элементарные правила приличия перед ним всё же следует, не так ли?
Скрестив руки на груди, он с предельным терпением стал ждать. Его новенький парадный мундир явно был надет специально для того, чтобы усмирять зарвавшихся чинуш.
Вэй Чоу яростно уставился на него. На глазах у стольких людей! Неудивительно, что этот Янь Линьчуань сегодня вёл себя так сговорчиво и непохоже на слухи — оказывается, он выжидал удобного момента, чтобы выставить его в дурном свете. Проколебавшись добрую половину дня, тот нехотя выдавил:
— Благодарю за труды, господин генерал, а теперь позвольте откланяться.
Янь Линьчуань ухмыльнулся:
— Что? У меня, оказывается, и имени-то нет?
Сквозь зубы Вэй Чоу процедил:
— Благодарю за труды, Генерал Янь.
Лишь тогда Янь Линьчуань удовлетворенно взмахнул рукой:
— Ну, ступай.
Бросив на него ещё один уничтожающий взгляд через плечо, Вэй Чоу ничего не ответил и увлёкся со своей свитой прочь.
Стоило ему скрыться, как Янь Линьчуань широким шагом подошёл к Е Цинъин с мрачной тучей на лице. Опустившись на одно колено, он вновь проверил его дыхание, нащупал едва бьющийся слабый пульс, и его взгляд задержался на сведённых от боли бровях юноши. Он чувствовал, что его собственный взрывной характер тоже скрутило в тугой узел.
А Цэнь сидел рядом, наблюдая за происходящим и беззвучно плача. Его слёзы были сдержанными и тихими, но от этого Янь Линьчуань раздражался ещё сильнее. Обернувшись, он бросил:
— Хватит реветь. Живо ступай за настоятелем, да смотри не поднимай шума.
Е Цинъин ещё сохранял крупицу сознания. В туманной пелене перед глазами мелькал чей-то силуэт, а затем он услышал низкий голос:
— Держись, я исцелю твои раны.
Он бессильно кивнул, и сквозь полузабытьё не преминул выдохнуть со вздохом: «Спасибо».
Янь Линьчуань, прижимавший его к груди, как раз расслышал это и раздражённо бросил:
— Не благодари раньше времени. Выживи — тогда и благодаришь.
Мин Цяньцзяо (8)
На заставах северных рубежей, на полялениях песчаных бурь и кровавых побоищ Янь Линьчуань прошёл сквозь бесчисленные битвы не на жизнь, а на смерть, повидав на своем веку всякое. Боль и кровопролития происходили вокруг каждую секунду, став привычным делом на войне. Все к этому привыкли, и едва ли сыскался бы безумец, способный заявить, что за столько лет на поле боя он не получил ни единой царапины.
Да и на самом теле самого Янь Линьчуаня красовалось с десяток больших и малых шрамов. В основном они были получены в ранние годы и теперь порядком поблекли, но по ним всё еще можно было представить их былую жуткость. Впрочем, на поле брани подобные увечья считались пустяком, не стоящим упоминания — перед лицом оторванных рук, ног и трупов, завернутых в конские кожи, они не значили ровным счётом ничего, хотя обычным людям казались невыносимыми.
Однако даже Янь Линьчуань, привыкший к жестокости войны и искупанный в багровых дождях, в этот момент чувствовал, как его руки, поднимавшие Е Цинъин, помимо воли слегка подрагивали. Раньше ему казалось, что раз Е Цинъин высокого роста, то оттого и кажется худым, но теперь он понял, что на том не было ни грамма лишнего веса. Поднять его не составило труда, однако в этот миг тело, не имевшее веса, показалось его рукам невероятно тяжелым.
Не то чтобы Янь Линьчуань изъяснялся дурно. Как говорится, во всем нужна мера соразмерно силам, но с таким хилым телосложением, какое было у Е Цинъин, лезть на рожон и подставляться под удары ради других… Янь Линьчуань не находил никаких трогательных до слёз причин, считая лишь, что этот человек, видимо, смертельно устал жить и сам напросился на тот свет.
Будь на его месте кто покрепче и поздоровей, у него ещё оставался бы шанс побороться за жизнь. Но для человека вроде Е Цинъин, отягощенного старыми хворями и истощённого плохим питанием, то, что он не испустил дух на месте, было милостью Будды.
Остальные во дворе не знали, о чём он думает, видя лишь его лицо, омрачённое печатью смерти. Все молча стояли на месте, провожая глазами генерала, который бережно поднял Е Цинъин, прижал к груди и широким шагом унёс прочь.
Монашек, помогавший на заднем дворе, шёл впереди, указывая дорогу. Толкнув дверь комнаты, они ощутили, как на них пахнуло сыростью.
Условия проживания в монастыре не отличались изысками: за исключением нескольких отдельных келий, все остальные помещения представляли собой большие общие комнаты с длинными общими нарами, а другая половина отводилась под склад хлама.
Помещение на заднем дворе было достаточно просторным, и хотя здесь громоздились музыкальные инструменты и реквизит для танцев, тесноты не ощущалось, и никто никому не мешал. Единственным недостатком было то, что задний двор располагался куда скрытнее переднего и находился в тени, из-за чего комната казалась чересчур мрачной. За долгие годы стены впитывали дожди и снега, а поскольку солнечный свет сюда почти не заглядывал, плесень разрасталась всё сильнее, покрывая стены пятнами и упорно захватывая всё новые пространства.
Янь Линьчуань нахмурился, быстро расстелил на ложе несколько одеял и аккуратно уложил туда Е Цинъин. На самом деле Е Цинъин держался лишь благодаря крупице истинной ци, которую тот только что влил ему в сердце для защиты жизненно важных точек, и ничего не чувствовал. Боль уже отступила, оставив лишь бесчувственность. Стоя рядом, Янь Линьчуань слегка нахмурил брови — он сделал всё, что мог, а с внешними травмами оставалось лишь ждать лекарей из монастыря. Прощупав пульс снова, словно в бессилии пытаясь нащупать бьющиеся удары сердца, он лишь так мог обрести душевное спокойствие.
Вскоре подоспел Дао Инь, сопровождаемый молодым монахом с аптечкой в руках, сведущим в врачевании. Едва перешагнув порог, они испуганно ахнули, увидев бледного как полотно человека на кровати.
— Амитабха, да что же здесь стряслось… — бормотал монах, не смея терять ни секунды, и бросился осматривать раны.
Запах крови быстро заполнил комнату, невольно заставляя сердца сжиматься от тревоги.
Боясь помешать лечению, Янь Линьчуань осознанно уступил место и первым вышел наружу. Лицо Дао Иня отражало глубокую жалость; произнеся имя Будды и тяжело вздохнув, он тоже последовал за ним к выходу.
Как уже говорилось, хотя Янь Линьчуань повидал бесчисленное множество смертей и ранений, все они происходили на поле брани, где защита родины требует готовности пожертвовать жизнью. Но когда человека топчут в грязь из личных амбиций, когда чужую жизнь приравнивают к праху только ради того, чтобы потешить свою спесь и утвердить авторитет — к подобному чиновничьему беспределу Янь Линьчуань питал наибольшее отвращение и презрение. Именно из-за неприятия всего этого он некогда настоял на переводе в пограничный гарнизон. Кто бы мог подумать, что, проведя столько лет на задворках двора, в конце концов он всё равно окажется втянут в эту круговерть, да ещё и повлечёт за собой других.
Опустив руки вдоль тела, Янь Линьчуань слегка сжал их в кулаки. На ладонях всё ещё ощущалась липкая влага невысохшей крови, и казалось, что остаточное тепло от неё никогда не рассеется, а бледное лицо Е Цинъин вновь вставало перед глазами.
Дао Инь вышел из комнаты, перебирая четки в руке, и перед его взором предстал высокий прямой силуэт Янь Линьчуаня, запечатленный на фоне зелёного бамбука и казавшийся одиноким и скорбным. Великий генерал, исходивший в боях все четыре стороны света, временами омрачаемый сомнениями и окутанный аурой убийств — пусть он и познал немало тягот, но видеть его столь потерянным и беспомощным доводилось редко.
— Амитабха, быть может, генерал удручён тем, что произошло только что?
— Учитель, — Янь Линьчуань повернулся полубоком, а меж его бровей залегла тяжёлая, несмываемая тень. Он лишь произнёс это слово и умолк, сжав губы в тонкую линию и не говоря больше ничего. Но по его выражению лица Дао Иню стало понятно абсолютно всё.
Спустя мгновение Дао Инь заговорил:
— Поступки и нравы людей весьма разнятся. Мир полон разных лиц, и это вовсе не то, что генерал способен контролировать. Случившееся — вина не генерала, поэтому прошу вас беречь собственные силы и не предаваться излишней скорби.
Янь Линьчуань легко покачал головой:
— Не моя вина, но всё же началось из-за меня. Учитель, пожалуй, мне вовсе не следовало возвращаться.
Дао Инь не ожидал, что Янь Линьчуань сам придёт к подобным выводам. На миг перебирающие чётки пальцы замерли, и он не сразу нашёлся с ответом.
Янь Линьчуань не придавал этому большого значения и продолжил сам:
— Учитель, полагаю, жизнь на заставе была сурова, но условия там всё же неплохи. По сравнению со здешним смрадом я и вправду тоскую по прежним временам походов и сражений. Как-никак, военная стратегия, при всей её сложности, поддаётся хоть какой-то логике, а человеческие сердца переменчивы и непостижимы.
Дао Инь хорошо знал нрав Янь Линьчуаня. Утешения утешениями, но мирской суете человеку, отрешенному от мира, чуждо вмешиваться напрямую, поэтому он попросту промолчал и, возобновив счет четок, встал рядом с Янь Линьчуанем, прислушиваясь к его словам.
Обычно Янь Линьчуань был немногословен, но за столько лет бесед с Дао Инем это вошло у него в привычку, и стоило ему начать, как остановиться было трудно.
— Прежние стычки сводились к так называемой выгоде, и я не желал плодить лишних проблем, надеясь лишь, что кто-то специально назначенный справится с управлением этими делами лучше меня, полумонаха, да и в монастыре станет спокойнее. Но как бы то ни было, человеческая жизнь — это черта, которую нельзя переступать, и она не должна служить игрушкой для чьих-то забав. Если из-за меня они готовы вредить даже ни в чём не повинным людям, это поистине…
Что именно «поистине», он договаривать не стал. Слово несколько раз замерло на кончике языка, но в конце концов обратилось лишь тяжелым вздохом. Напоследок Янь Линьчуань произнёс:
— Я действительно не должен был возвращаться.
Больше они ни о чём не говорили и никуда не уходили, просто стояли на прежнем месте в ожидании. Вдоль галереи перед дверью комнаты пестрели цветы и травы, а чуть дальше раскинулся широкий двор. Из-за случившегося сегодня тренировки прекратились, и все разошлись по своим делам. Оттого весь двор погрузился в необычайную тишину, изредка прерываемую порывами ветра, чье шуршание в кронах деревьев и стеблях трав звучало тихо и кралось бесшумно, навевая беспричинное уныние.
http://bllate.org/book/25899/3095335
Готово:
