Вечер. Море искривится на солнце. Окружающая море дорога отделяет океан, пляж и внутренние районы, а со стороны суши тянется ровный широкий проспект.
Это самая известная дорога в городе Линьу. Поскольку она соединяется с кольцевой автодорогой и с нее открывается самый красивый вид на закат в городе, ее прозвали Сансет-Бульвар.
Когда дорогу только построили, это броское название привлекло немало туристов, и на какое-то время она стала самым популярным местом для отметок в городе. Позже, по мере спада ажиотажа, она опустела. В нынешние времена в течение часа здесь проносится лишь пара-тройка случайных машин.
Машина двигалась по правой полосе, обзор открывался превосходный: прямо поблизости виднелись высокие кокосовые пальмы на краю пляжа, море было спокойным, а небо затягивали плохие густые тучи сероватого оттенка, скрывавшие солнце ровно наполовину.
В путеводителях и местных рекламных буклетах утверждалось, что именно здесь можно наблюдать самый потрясающий закат во всем городе.
Но, возможно, он приехал не вовремя — как раз в пасмурный день, так что солнце показало себя лишь сейчас, да и то, судя по всему, собиралось вновь скрыться за тучами.
Чун Цю взглянул на часы — шесть вечера.
Похоже, сегодня полюбоваться закатом не удастся.
Впрочем, сожаления он не испытывал. Согласно плану, он собирался пробудить здесь по меньшей мере три дня, так что шанс еще представится.
Во время остановки на красный свет зазвонил телефон. Чун Цю достал его, взглянул на экран, нажал кнопку беззвучного режима и убрал обратно в карман.
Его внимание привлекла едва заметная серая полоса на ветровом стекле. Эта машина была самой неприметной из всех его автомобилей и долго простаивала в гараже. Пару дней назад он велел отогнать ее на техосмотр и заодно помыть, и вот он впервые выехал на ней на дорогу.
Водитель оказался невнимательным. Чун Цю вытащил влажную салфетку, стер грязное пятно, но, убирая руку, случайно задел что-то, и нежная фортепианная мелодия в салоне внезапно сменилась звуком радиоэфира.
Внезапно раздался слегка суховатый женский голос. Чун Цю на мгновение замер, прислушавшись к передаче: передавали прогноз погоды на сегодня и завтра. Выключать приемник сразу он не стал. Дикторша сообщила, что ночью ожидается дождь, зато завтра распогодится.
Красный свет на этом перекрестке горел как-то подозрительно долго.
Он перевел взгляд за окно: вывески магазинов самых разных цветов теснились рядами. Как и предсказывало радио, темные тучи на небе опускались все ниже, пахнуло прохладным морским бризом, и последняя щель, оставленная для солнца, тоже смыкалась, а его лучи угасали, словно складывающийся веер.
Чун Цю высунул руку в окно, чувствуя, как ветер скользит между пальцами, но тут же счел это занятие чересчур ребяческим, вернул руку в салон и снова положил на руль.
Прогноз погоды закончился, и тон женщины резко изменился:
А теперь перейдем к некрологу. Сообщается, что известный предприниматель, филантроп и деятель искусства господин Чун Чжиминь скончался на днях на девяностом году жизни. Господин Чун посвятил всю свою жизнь...
Что говорилось дальше, он уже не расслышал.
Время в радиоэфире на самом деле было не совсем точным. На самом деле Чун Чжиминь умер шестнадцатого мая прошлого года — с тех пор минул уже год и четыре месяца. Просто об этом официально объявили только сейчас. Если Чун Цю закроет глаза даже сейчас, он все равно сможет ощутить тот самый больничный запах холодных и резких антисептиков.
За окном буйствовала зеленеющая листва — стояла пора полного расцвета, но старик на постели уже доживал свой век. Он правил единолично всю свою жизнь, властвовал всю свою жизнь и даже на старости лет не желал показывать слабость. Он страдал раком. На ранней стадии симптомы были смазанными, и пока болезнь еще не зашла слишком далеко, он продолжал вмешиваться в дела компании, даже надевая кислородную маску.
Ничего не поделаешь. В поколении Клана Чун набралось всего четверо детей: старший сын, самый способный, вместе с женой трагически погиб молодыми, оставив после себя лишь маленького Чун Цю. На остальных трех детей нельзя было положиться ни в чем, и кому бы он ни передал бразды правления, чувствовал бы себя как на иголках. Кроме них, оставался только Чун Цю.
После смерти старшего сына он возложил на Чун Цю все свои надежды.
С самого детства чаще всего от него можно было услышать одну и ту же фразу: Чун Цю, не разочаруй меня.
Чун Цю, разумеется, справился: идеальные оценки, блестящее и богатое послужной список, стажировка в Клан Чун со старшей школы, начатая с самых низов ради постижения всех тонкостей корпоративных дел. Все те проверки, что устраивал ему Чун Чжиминь, он тоже выполнял скрупулезно, причем результаты неизменно превосходили ожидания. Еще не окончив университет, он смог открыть совместную с однокурсниками компанию, и не только не потерял все до последней копейки, как большинство новичков, бесславно возвращаясь домой ради наследства, но и загреб денег лопатой.
И все же Чун Чжиминь оставался недоволен.
Чун Цю казалось, что дед не был доволен им никогда в жизни.
В его памяти тот неизменно ходил с каменным лицом: когда Чун Цю поступал правильно, похвалы он не дожидался, зато за любую ошибку следовало наказание. Под этим прессом Чун Цю не расслаблялся ни на секунду. Их отношения правильнее было бы назвать не дедушкиными и внушескими, а скорее отношениями учителя и ученика — в них не было и намека на теплоту, скорее сквозила холодная отчужденность.
Чун Цю отродясь не о чем было с ним говорить, кроме отчетов по работе, болтать о пустяках они не умели. Даже когда перед самой смертью деда зачитывали завещание и объявляли, что корпорация Клан Чун целиком и полностью переходит в руки Чун Цю, тот лишь кивнул и произнес: Я понял.
Через несколько дней старик скончался. Чун Цю заглушил любые слухи, целый год укреплял свои позиции в компании и только теперь предал новость огласке.
Ну а следом шло то, что происходило прямо сейчас.
Проехав чуть больше десяти минут, Чун Цю остановился у входа в бар.
Время было еще раннее, бар, судя по всему, только открывался, маленькая грифельная доска с надписью Меню на сегодня еще пустовала, и сотрудник в рабочей форме как раз что-то на ней выводил, согнувшись в три погибели.
Чун Цю прошел мимо сотрудника, толкнул дверь и вошел внутрь, за его спиной створки бесшумно сошлись. Свет в помещении царил полумладный, ему потребовалось немного времени, чтобы привыкнуть и начать что-то различать. Медленный лирический рок перемежался с тихими разговорами. Место разительно отличалось от привычной среды, в которой Чун Цю обитал годами — здесь веяло расслабленной ленью, приглушенные оттенки освещения создавали некую двусмысленную атмосферу, а воздух был густо насыщен ароматами алкоголя, табака и какого-то незнакомого парфюма, смешиваясь в нечто не поддающееся описанию.
Это был мир, куда он прежде никогда не ступал ногой.
Он невозмутимо окинул взглядом помещение: людей оказалось немного, в уютных кабинках сидели парочки, у барной стойки не было ни души, если не считать бармена, протиравшего стаканы.
Едва он уселся, бармен тут же подошел с приветствием: Здравствуйте, что будете заказывать?
Чун Цю бросил взгляд на меню, наугад ткнул пальцем в название какого-то коктейля и протер салфеткой столешницу.
Бармен отставил стакан, который как раз натирал: Хорошо, минутку.
Вскоре заказанный напиток оказался перед ним: Пожалуйста, наслаждайтесь.
Чун Цю взял стакан и слегка качнул его — темно-коричневая жидкость плескалась внутри прозрачного стекла. Вкус оказался чуть сладковатым на первом глотке, но с пряным, жгучим послевкусием. Он редко пил подобные миксы, и послевкусие казалось странным, хотя пить было вполне можно. Поморщившись, он сделал еще глоток.
То ли усевшись за барную стойку, он нарушил какое-то негласное правило, подразумевающее общение, то ли бармен просто решил завести разговор с улыбкой на лице.
Однако реакция Чун Цю последовала холодная: из простой вежливости он отвечал лишь самыми короткими односложными фразами. После пары реплик бармен, вымученно поддерживавший эту одностороннюю беседу, умолк окончательно, поскольку сам Чун Цю продолжать не собирался. Не меняя выражения лица, он обронил: Простите, я хочу побыть один в тишине.
Ой, — бармен тут же захлопнул рот. — Хорошо.
Воздух наконец опустел от лишних звуков. Опустив взгляд на блестящую, как зеркало, мраморную столешницу и подавив желание протереть ее еще раз, Чун Цю сделал еще один глоток.
Он вытащил телефон, открыл чат с ассистентом Ли и бегло просмотрел забитый сообщениями экран. Перед отъездом он переложил на плечи помощника все рутинные дела компании, разрешив беспокоить себя только по самым важным поводам.
В конце концов, за двадцать пять лет это был его редчайший отпуск, и он имел полное право провести пару дней в тишине.
Впрочем, тишина продлилась недолго.
Не успел он выпить и половины бокала, как слева раздался резкий скандал.
Расставание? — прорезался резковатый мужской голос, полный неподдельного потрясения и ярости. — Ты позвал меня сюда сегодня ради расставания?
Чун Цю не интересовался чужими сердечными делами, однако его уединенное пространство нарушали уже в третий раз, и это откровенно злило. Чуть повернувшись, он боковым зрением заметил фигуру резко поднявшегося человека; бармен и официант у стойки уже вытянули шеи, с любопытством наблюдая за происходящим и перешептываясь.
Кто это?
Не знаю, раньше не видел.
Два парня же, о, а симпатичный.
И никакой гордости у тебя.
Да что ты...
Ссора за каких-то пару минут дошла до точки кипения, однако монолог вел исключительно первый голос: его тон метался от полного шока до истерики, в то время как второй участник драмы не издавал ни звука. Лишь когда в потоке обвинений наступила пауза на вдох, он ответил всего одним словом:
Да.
Голос прозвучал тихо, ровно, но безапелляционно, словно точка в конце предложения.
Невероятно хладнокровно, и, разумеется, донельзя бесяче.
Но самое удивительное заключалось в том, что при звуке этого голоса раздражение Чун Цю, уже готовое вырваться наружу, куда-то бесследно упорхнуло.
Он вдруг почувствовал странное любопытство к обладателю этого голоса.
Не раздумывая долго, Чун Цю опустил бокал и повернулся в ту сторону.
В поле его зрения оказался высокий и худой мужчина. Свет неоновых ламп, блуждавших по бару, как раз падал на тот темный угол, и в тот момент, когда Чун Цю обернулся, чей-то бокал с поразительной точностью плеснул мужчине прямо в лицо.
Толпа вокруг издала приглушенный вздох. Чун Цю заметил, как засуетившийся официант бросился вперед, протягивая пачку бумажных салфеток.
Оказавшись объектом публичных обвинений, а затем еще и окатанный вином, этот человек не выказал ни капли гнева. Он даже вежливо поблагодарил официанта кивком.
Вытерев лицо и ловко увернувшись от руки замершего напротив парня — или, вернее, бывшего парня, — он зачесал мокрые пряди назад, так что все его лицо полностью открылось в свете ламп: глубоко посаженные глаза, четкие и выразительные черты лица, красивое до какой-то агрессивности, с крошечной родинкой на левой стороне переносицы.
В тот самый миг, как они разглядели его лицо, окружающие синхронно втянули воздух, а следом Чун Цю услышал отчетливое, раскатистое блядь, сорвавшееся с уст бармена.
Мужчина оставался совершенно невозмутим. Он моргал очень медленно, и капля алкоголя сорвалась с кончика ресниц, скатившись по щеке к самому подбородку.
Чун Цю глянул на него раз. И глянул во второй.
http://bllate.org/book/25635/3058214
Готово:
