Гу Юэ выслушал немного и пришёл к выводу: учителю Мо следовало бы не советчиком при атамане сидеть, а в сказители подаваться. В Куньмине самые знаменитые сказители, рассказывая «Троецарствие», каждый славился своим особым даром: один — тонкостью стратегических замыслов, другой — проникновением в человеческую душу, третий — живописанием сражений. Учитель Мо же превосходил всех в изображении персонажей. Едва герой появлялся на сцене повествования, как тотчас оживал — и лик, и стан, и голос, и речь. При этом он умело сравнивал их с местными жителями или знакомыми разбойникам людьми. Так, рассказывая, как честный Чжугэ Цзинь был оглушён гневным рёвом Гуань Юя, а потом ловко обманут братом Чжугэ Ляном и Лю Бэем, учитель Мо провёл параллель с известным в уезде Фэн честным торговцем тканями Пи Лаода, которого его же проворный младший братец постоянно водил за нос. Но Пи Лаода был честен в делах, удача ему не изменяла, да и несколько постоянных партнёров, ценивших его прямоту, всегда поддерживали — так что жизнь его шла гладко.
Дойдя до этого места, учитель Мо добродушно улыбнулся:
— Люди говорят: «Небо жалеет простаков», — и, видно, не без оснований. С умниками мы всегда настороже, боимся, как бы не обманули, не надули; а с теми, кто честен и прост, охотно уступаем, даём поблажку. Вот и Чжугэ Цзиня все считали честным и прямодушным. Хотя его брат Чжугэ Лян служил в Шу, а другой родственник Чжугэ Дань — в Вэй, в У никто не сомневался в его верности. Потому-то он и пользовался доверием Сунь Цюаня всю жизнь и дослужился до великого полководца.
Едва учитель Мо договорил, как один из разбойников тут же возразил:
— Учитель, если мы все станем такими простаками, кто же останется брату помогать завоёвывать Поднебесную?
Последнее слово оборвалось в вопле — его тут же огрели по затылку.
Разве можно так открыто болтать о завоевании Поднебесной?
Учитель Мо лишь хихикнул:
— Ничего, ничего! В нынешние времена каждый может попытать счастья.
Гу Юэ не удержался и фыркнул:
— Скажите, сколько же людей у вас на горе Даминшань?
Учитель Мо, пощёлкивая веером, оскалил зубы в усмешке:
— Когда маршал Чжан принял амнистию, у него было всего лишь человек сто. А у нас вдвое больше! Почему бы и нам не последовать его примеру? Даже если не удастся стать государем южного Хунаня, можно ведь стать кем-нибудь другим!
Разбойники дружно загудели одобрительно.
Но голос Гу Юэ прозвучал в этом гуле особенно неуместно:
— «Время без героев — вот и славу снискал ничтожный». Разве нынешние времена похожи на те, что были при маршале Чжане? Тогда на востоке от Шаньхайгуаня не было ни одного по-настоящему сильного вождя — вот маршал Чжан и смог захватить весь восток. А теперь?
Неграмотные разбойники не поняли ни слова. Чжан Доукуй уловил лишь половину смысла, но, считая себя великим героем, не стал ссориться с юношей, уже ставшим его пленником. Он лишь подумал, что Гу Юэ — всё-таки юнец, не знает страха и даже маршала Чжана не ставит в грош.
Учитель Мо же тяжко вздохнул. Он понял смысл слов Гу Юэ: времена изменились. Хунань — перекрёсток севера и юга. С начала Республики здесь сменялись одни «маршалы» за другими, то с севера, то с юга — все стремились утвердиться в Хунани. Власть переходила из рук в руки так часто, что никто не мог разобраться, кто из них истинный владыка. Поэтому путь, который он прокладывал для Чжан Доукуя, был куда труднее, чем тот, что когда-то прошёл маршал Чжан.
Маршал Чжан, приняв амнистию, сразу же присягнул Сюй Шичаню — генерал-губернатору трёх провинций Маньчжурии и наставнику бэйянской армии, самому влиятельному человеку на востоке. И когда Чжан набрал силу, Сюй Шичань как раз был вызван в Пекин, оставив восток в полном распоряжении маршала Чжана.
А сейчас в Хунани нет такого надёжного покровителя, к которому можно было бы пристать. Лучше уж оставаться на горе Даминшань и наблюдать со стороны, чем связываться с ненадёжной опорой.
Поразмыслив, он решил испытать удачу у Военной академии Юньнани. Вдруг там вырастут новые Сюй Шичани? Под большим деревом хорошо укрыться от дождя. Если повезёт, братья с Даминшани станут вассальными князьями; в худшем случае — получат офицерские мундиры и несколько путей к будущему. Ведь даже Ляншань не вечен — не место это для долгого пребывания.
Ключом к этому пути был именно Гу Юэ.
Но тот, даже скованный цепями, смотрел на них, как на презренную шайку. Их безынициативность вызывала презрение, а стремление к славе — насмешку за пустые слова и надутые амбиции.
Если Гу Юэ не изменит мнения, он никогда не станет помогать по-настоящему.
Мысли учителя Мо метались, как ветер, и веер в его руке сам собой завертелся быстрее. Гу Юэ косо взглянул на веер, и учитель Мо тут же сжал его в кулаке, выпрямился и, сидя теперь прямо и торжественно, прочистил горло несколько раз, прежде чем заговорить:
— Молодой господин Гу, говорят, ваш род именует детей по именам великих полководцев прошлого. Верно ли это?
Гу Юэ кивнул:
— Да, это так. Дед носил имя Гу Юаньди — в честь Ди Цина. Отец и его братья получили имена с иероглифом «Хань» — в честь Хань Шичжуна. А моё поколение носит имя с иероглифом «Юэ» — в честь Юэ Фэя.
Учитель Мо продолжил:
— Есть такие слова: «Высоки горы — к ним стремимся; чисты пути — по ним идём. Достичь не дано — но сердце тянется». Верно?
Гу Юэ на миг задумался, затем кивнул:
— Я читал «Гу вэнь гуань чжи». Эти слова из заключительной оценки Сыма Цяня в «Жизнеописании Конфуция».
Учитель Мо одобрительно воскликнул:
— Молодой господин Гу — истинный воин и учёный! Ваш род, верно, не надеялся, что каждый из вас непременно станет великим полководцем. Такое именование — лишь знак устремления сердца, не так ли?
Гу Юэ слегка сжал губы. Он уже догадывался, к чему клонит учитель Мо, но всё же кивнул.
Учитель Мо поднял руку и обвёл ею всех разбойников вокруг:
— «Стремись к высшему — и достигнешь среднего; стремись к среднему — и окажешься у низшего». Молодой господин Гу, вы ведь понимаете, зачем я постоянно напоминаю братьям о маршале Чжане?
Гу Юэ снова кивнул.
Учитель Мо весело рассмеялся.
Гу Юэ смотрел на него с каменным лицом.
Вдруг учитель Мо спросил:
— Почему же вы изменили своё имя и убрали средний иероглиф «Ян»?
Гу Юэ промолчал, но выражение лица его мгновенно изменилось. К счастью, в ночи учитель Мо не разглядел перемены.
Средний иероглиф «Ян» («восхищение») был частью имени, данного ему отцом, который всю жизнь восхищался Юэ Фэем. Поступая в Военную академию Юньнани, Гу Юэ просто написал в анкете «Гу Юэ». Отец тогда хотел выпороть его ремнём, но сын гордо ответил: «Лучше подражать Юэ Фэю, чем восхищаться им; а лучше всего — самому стать Юэ Фэем: повелевать армиями, защищать страну от врагов, побеждать в каждом сражении!»
Отец больше ничего не сказал.
Был ли он тогда раздосадован высокомерием сына или тронут его стремлением? Гу Юэ уже не помнил. В тот момент он был полон гордости за своё решение и радовался, что отец в конце концов одобрил новое имя.
Он молча опустил глаза.
Учитель Мо, так и не дождавшись ответа, тактично сменил тему:
— Нынешние времена — сплошная неразбериха. Кто тут Цао Цао, кто Лю Бэй, а кто Сунь Цюань — разберёшься не сразу.
Шаньхоуэр, всегда чуткий к настроению, тут же подхватил:
— Да и ладно! Пока у нас есть люди и сила, кого мы боимся? Не примут здесь — найдём, где примут!
Другой разбойник подначил:
— А вдруг попадём к такому, как Лю Бяо? Тут уж только учитель сможет выбрать подходящего покровителя!
План учителя Мо — путь к амнистии через Военную академию Юньнани, а также письмо полковнику Чэну в Хэнчжоу — знали лишь он сам, Чжан Доукуй и несколько старших предводителей. Поэтому простые разбойники постоянно тревожились: кого же выберет учитель в качестве их будущего господина?
Гу Юэ задумался. Видимо, все они понимали, что разбойничество — лишь временная мера, и учитель Мо обязательно найдёт им путь к легальной жизни. Возможно, именно эта надежда удерживала их от крайностей и заставляла действовать с оглядкой, чтобы не загубить собственное будущее.
Разговор вновь вернулся к «Троецарствию». Учитель Мо плавно продолжил повествование с того места, где остановился — о Чжугэ Цзине. Гу Юэ заметил, что за пределами их кружка мелькают тени: местные жители осторожно подошли и тихо уселись на землю, чтобы послушать сказителя. В этих горах, верно, раз в год услышишь сказителя или увидишь театр.
Часовые на возвышении не прогоняли их.
Когда учитель Мо закончил рассказ о «единоличном пире у Гуань Юя», луна уже стояла в зените. Он зевнул, махнул рукой, чтобы все расходились, и сам поднялся.
Тот самый разбойник, что спрашивал вначале и получил по затылку, всё ещё не мог успокоиться:
— Учитель, вы так и не объяснили: если все станут простаками, кто же будет помогать брату завоёвывать Поднебесную?
Учитель Мо с досадой стукнул его веером по лбу:
— Не понимаешь — так слушайся брата!
Разбойник вскрикнул от боли, но, хоть и не понял, послушно кивнул:
— Ладно, буду слушаться брата.
Товарищи засмеялись:
— Цзян Тетёха, давно пора было замолчать! Спрашиваешь — а толку-то нет!
Они, простые люди, и не должны ломать голову над сложным. Чем больше думаешь — тем больше путаешься. Не зря же брат стал братом: он один понимает слова учителя, и этого уже хватает, чтобы быть выше их всех.
С этой мыслью они с восхищением посмотрели на Гу Юэ. Только что он и учитель Мо обменивались такими изысканными речами, что даже сам брат смотрел на них, растерянный и ошарашенный, как и все остальные. Учёные — совсем не то, что простые люди.
Ночь прошла спокойно. На следующее утро, едва пропел петух, Гу Юэ уже встал, умылся у пруда перед домом и начал разминаться. Цепи на ногах сильно мешали. Он взглянул на Шаньхоуэра, который, как тень, следовал за ним с самого утра.
— Простите, молодой господин, — заискивающе улыбнулся Шаньхоуэр, — но цепи мы снять не смеем.
Гу Юэ нахмурился, но не стал придираться. Проверив длину цепи, он начал бегать вокруг пруда, вдыхая на три шага и выдыхая на пять. Пробежав три круга, он ускорился, сохранив ритм дыхания, и громко начал декламировать:
— «В Поднебесной есть праведный дух, что в разных формах воплощён: в реках, в горах — внизу, в солнце и звёздах — вверху…»
Голос его звучал ровно, без малейшего сбоя между строками.
Разбойники, которых Чжан Доукуй заставлял упражняться в боевых приёмах, почтительно сторонились его пути. Цзян Тетёха, ничего не понимая, подошёл к Шаньхоуэру:
— Что это он такое бубнит? Похоже на монашеское пение.
Другой предположил с надеждой:
— Может, это секретный боевой наставник рода Гу?
Шаньхоуэр фыркнул:
— Какой дурак станет выкрикивать секреты на весь двор?
— Пойдём спросим учителя… О, учитель вышел!
Учитель Мо, зевая и потягиваясь, медленно подошёл к большой иве у пруда, глубоко вдохнул несколько раз, чтобы выгнать ночную скверну, и собрался продекламировать стихотворение, подходящее к утру, — как раз в этот миг мимо него пробежал Гу Юэ, как раз на строке: «…вот дух, что наполняет мир, и вечно жив, и вечен. Когда он сквозь солнце и луну проходит — смерть и жизнь не в счёт…»
Учитель Мо вздрогнул и широко распахнул глаза:
— «Песнь праведного духа»?!
Шаньхоуэр и другие, знавшие привычки учителя, следовали за ним с самого выхода и ждали, пока он окончательно проснётся. Услышав его восклицание, они тут же высунулись из-за спины Сюэ Чжуцзы и загалдели:
— Что сказал учитель?
— Что там бубнит молодой господин Гу?
— Это точно секретный наставник рода Гу?
Учитель Мо раздражённо обернулся:
— Не понимаете — так не орите! Это «Песнь праведного духа»! Её написал канцлер Вэнь Тяньсян в темнице! Не сравнить с какими-то боевыми наставниками!
Шаньхоуэр и прочие не знали, кто такой Вэнь Тяньсян, но поняли слово «канцлер» — чин, что ниже только императора, и только воплощённый Вэньцюйсин может им стать. Ведь Чжугэ Лян тоже был канцлером Шу! Все они испуганно пригнули головы и больше не осмеливались задавать вопросы, чтобы не выглядеть ещё глупее.
http://bllate.org/book/2556/280848
Готово:
