Она перевела взгляд с одного на другое, и вдруг у неё созрел план. Влив в пальцы немного энергии ёао, она приблизила отражение в зеркале — теперь можно было разглядеть даже длинные и густые ресницы Сунь Укуна.
Затем она слегка дунула на зеркальную гладь.
Незримый порыв демонического ветра, насыщенный пьянящим цветистым ароматом, который был куда гуще обычного, пролетел через внутренний двор, заросли баامбука и направился к Сунь Укуну, шагавшему под галереей.
Сунь Укун и без того был раздражен, как вдруг его ноздри уловили сладковатый запах. Этот аромат он знал прекрасно — так пахла та самая демоница! Он мгновенно насторожился, остановился и бросил суровый взгляд золотистых глаз по сторонам.
Никого.
Но аромат казался осязаемым: тончайшие струйки вились вокруг него, но не несли угрозы — скорее, это было похоже на ласку. Запах мягко коснулся его щеки, скользнул по ушной раковине и даже попытался забраться под воротник.
— !
Все мышцы Сунь Укуна мгновенно напряглись, шерсть встала дыбом, а по телу прокатилась странная, жутковатая волна ощущения, будто нечто невидимое бесцеремонно облапало его.
Он резко взмахнул Цзиньгубаном, и поднятый бурный ветер взбудоражил воздух вокруг, мгновенно развеяв аромат.
— Бай, Чао, Цзинь! — процедил он сквозь зубы, отчетливо представляя, как эта бестия сейчас прячется в каком-нибудь углу и хихикает. Смеет играть с ним в такие игры!
Вспыхнув золотым светом, он мгновенно растворился в воздухе и устремился прямо к тому уединенному дворику.
В комнате маленького двора Бай ЧАОцзинь через зеркало увидела, как разъяренный Сунь Укун несется к ней, взъерошив шерсть, и не смогла сдержать смеха — ее плечи слегка задрожали.
Рассчитав время, ровно за мгновение до того, как он ступил во двор, она взмахом руки убрала зеркало, а затем, легко оттолкнувшись носками туфель, взлетела на крышу. Смягчив тело и доверившись наклону черепичной кровли, она издала испуганный возглас и покатилась вниз.
С громким стуком входная дверь распахнулась от мощного удара, и Сунь Укун, клубясь от гнева, влетел внутрь — аккурат в тот момент, когда хрупкая фигурка падала с крыши.
Его тело среагировало быстрее мысли: сделав резкий выпад вперед, он протянул руки и поймал падающего человека.
В объятия вренулось мягкое, благоухающее тело.
В отличие от вчерашней попытки намеренно прижаться к нему, на этот раз падение было самым настоящим, со всей тяжестью и инерцией.
Сунь Укун инстинктивно сжал руки, удерживая её, и сквозь тонкую мягкую ткань одежды ладонями ощутил изгиб хрупкой талии и легкую дрожь.
— Ты... — он опустил взгляд, встретившись с испуганными глазами девушки в своих объятиях. Лицо её побледнело, уголки глаз покраснели, а губы едва заметно дрожали — казалось, она и впрямь перепугалась на смерть.
— Старейшина... Старейшина Сунь... — Бай ЧАОцзинь судорожно сжала пальцами ткань на его груди, а в её голосе послышался срывающийся от пережитого ужаса всхлип. — Я хотела забраться на крышу посмотреть на рассвет и случайно поскользнулась.
Сунь Укун на секунду лишился дар речи. Весь его пыл и жажда расправы были сметены этим внезапным происшествием. Он смотрел на её лицо, оказавшееся совсем близко — на ресницах еще блестели невысохшие капли слез, и вид у неё был до жалости трогательный.
Сводящий с ума аромат окутал его с новой силой.
— Ты...
— Не мог бы ты сначала отпустить меня... — тихо попросила Бай ЧАОцзинь, слегка шевельнувшись в его руках, словно собираясь встать самостоятельно.
От этого движения их тела соприкоснулись, вызвав трение, и Сунь Укун мгновенно окостенел. Словно обжегшись, он резко разжал руки и отпрыгнул назад.
— Кхм-кхм! — он отвернулся, и тон его вновь стал сухим и жестким. — Какого чёрта лезть на крышу! Если б насмерть разбилась — сама виновата!
Бай ЧАОцзинь уверенно встала на ноги, с облегчением выдохнула и постучала себя по груди, изображая всё еще не прошедший страх. Затем она подняла взгляд на явно неестественно отвернувшегося Сунь Укуна, и в глубине её глаз мелькнул озорной огонек.
— Большое спасибо, что старейшина Сунь снова меня спас, — она слегка поклонилась, и голос её звучал мягко и нежно. — Старейшина подоспел так вовремя, иначе я бы точно расшиблась.
Сунь Укун повернулся обратно, пытаясь отыскать на её лице следы актерской игры, но глаза её были чисты, а во взгляде читались искренняя благодарность и остатки испуга — никаких признаков фальши.
— Хватит ломать комедию! Отвечай мне, старый Сунь: те послушники в задних горах — это твоих рук дело?
Бай ЧАОцзинь моргнула, изобразив полнейшее невинное недоумение:
— Послушники? Какие послушники? Разве несколько монахов не пропали еще прошлым ночью? Старейшина Сунь уже во всем разобрался? Почему вы спрашиваете об этом меня?
— Не притворяйся дурочкой! Демоническая ци в той келье пахнет точно так же, как и ты! Кто же это еще, если не ты?
— Демоническая ци? — Бай ЧАОцзинь чуть склонила голову набок, изобразив растерянность, смешанную с обидой. — Старейшина Сунь, что за странные вещи вы говорите? Разве от меня исходит какая-то демоническая ци? Если не верите — понюхайте сами.
С этими словами она даже подалась чуть вперед, запрокинув голову, полностью открывая свое изящное лицо его взору.
Сунь Укун тут же отступил на два шага, разрывая дистанцию. Он понял, что эта демоница полностью завладела инициативой и диктует свои правила. А ведь он пришел сюда с претензиями!
Решив больше не ходить вокруг да около, он заявил напрямую:
— Мне плевать, демон ты или нет, и плевать, зачем ты утащила этих послушников. Слушай сюда, старого Суня: держись подальше от моего учителя и от... от нас тоже держись подальше! Как только доберемся до следующего селения — немедленно проваливай на все четыре стороны! Иначе...
Он поднял Цзиньгубан и тяжело стукнул им о землю, выбив небольшую ямку, после чего злобно пригрозил:
— Иначе палка старого Суня церемониться не станет!
Бай ЧАОцзинь посмотрела на ямку в земле, затем на нарочито свирепое лицо Сунь Укуна и вдруг тихо рассмеялась.
Этот смех, подобный распускающимся весенним цветам, вмиг развеял царившее до того напряжение.
— Старейшина Сунь, — уголки её глаз изогнулись, а в голосе пробивалось сдерживаемое веселье, — а когда вы грозитесь, вы довольно милый.
— Милый? — Сунь Укун замер, словно пораженный молнией, а следом на него накатила волна жгучего, ослепляющего стыда и гнева. — Ты смерти ищешь!
Цзиньгубан взмыл вверх и со свистом рассекаемого воздуха обрушился вниз.
Видя летящий посох, Бай ЧАОцзинь перестала улыбаться; легко оттолкнувшись носками, она отскочила назад на три чи, в самый последний момент увернувшись от свирепого удара.
Цзиньгубан врезался в то место, где она только что стояла, и синие каменные плиты разлетелись вдребезги, осыпаясь градом мелких обломков.
Не попав с первого раза, Сунь Укун не стал преследовать её, а напротив, остановил удар, оперся на Цзиньгубан и, скривив губы, обнажил клыки.
— Хм, — протянул он с таким избытком дурного веселья, что оно едва не выплескивалось наружу: — Наконец-то перестала притворяться?
Бай ЧАОцзинь выпрямилась и подняла на него глаза. В её легком, похожем на дымку уклонении не осталось и следа прежней хрупкости и слабости! Она приподняла бровь, собираясь ответить колкостью на колкость.
В этот момент от входа во двор раздался удивленный голос:
— Укун, женщина-бодхисаттва, что вы здесь делаете?
В сопровождении Чжу Бацзе на шум поспешил Тан Сэн. Он как раз вовремя застал разлетевшиеся по двору обломки камней, стоявшего с посохом Сунь Укуна и одиноко стоящую неподалеку Бай ЧАОцзинь.
И в ту же секунду на лице Бай ЧАОцзинь отразились ужас и обида. Уголки её глаз мгновенно покраснели, крупные кристаллы слез задрожали на ресницах, полный испуга взгляд метнулся к Тан Сэну у входа, а затем испуганно скользнул по Цзиньгубану в руках Сунь Укуна, после чего она затравленно отступила на полшага назад.
— С-святой монах... — заговорила она срывающимся, дрожащим от сдерживаемых рыданий голосом. — Старейшина Сунь... он почему-то вдруг вздумал меня ударить. Я... я ведь ничего дурного не сделала.
Эта картина — лицо в слезах, словно омытая дождем яблоневая ветвь, — вызывала острейшую жалость. Особенно то, как она пыталась сдержать слезы, но те вопреки воле катились по её фарфорово-белым щекам, придавая ей поистине горестный вид.
Чжу Бацзе тут же бросился заступаться:
— Старший брат! Посмотри только, до чего ты довел женщину-бодхисаттву! — Он торопливо сделал пару шагов вперед, желая утешить её, но не смея проявлять излишней дерзости.
Лицо Тан Сэна помрачнело. Быстрым шагом подойдя к Бай ЧАОцзинь, он незаметно отгородил её от Сунь Укуна и мягко успокоил:
— Не бойтесь, женщина-бодхисаттва. Бедный монах здесь, а Укун... Укун наверняка в чем-то заблуждался.
Затем он повернулся к Сунь Укуну, и в его голосе зазвучала редкая для него строгость:
— Укун! Как ты мог быть столь опрометчив и поднять руку на слабую женщину? А ну, немедленно извинись перед бодхисаттвой!
Сунь Укун смотрел на демоницу, которая пряталась за спиной Тан Сэна, демонстрируя лишь половину своего заплаканного лица, но при этом украдкой подмигивала ему, пока наставник не видит. От этого зрелища густой яростный пар едва не валил у него из макушки.
— Учитель! Вы видели, как она увернулась от моего удара? Разве способна на такое слабая женщина?! — он тыкал пальцем в сторону Бай ЧАОцзинь, разозленный до такой степени, что едва удерживал Цзиньгубан. — Эта бестия просто притворяется! Те пропавшие послушники сто процентов замешаны с ней!
— Укун! — Тан Сэн рассердился еще сильнее. — Не имея ни единого доказательства, как ты смеешь чернить чью-то чистую репутацию? То, что женщина-бодхисаттва испугалась и оступилась — вполне естественное дело! Или ты хочешь напугать её до смерти?!
— Я... — Сунь Укун потерял дар речи. Что он мог сказать? Заявить, что эта демоница только что домагалась его, а её аура демона — её собственная? Да этот монах со своими смертными глазами ничегошеньки не чувствует!
Бай ЧАОцзинь вовремя слегка потянула Тан Сэна за рукав и, глядя на него затуманенными слезами глазами, тихо произнесла:
— Святой монах, не стоит ссориться со старейшиной Суном из-за меня. Быть может... быть может, старейшина Сунь почуял какую-то демоническую ауру и ошибочно принял за нее меня? Хоть у бедной девушки за душой ничего нет, я все же знаю, что такое благопристойность и стыд, и никогда бы не причинила никому зла. Если старейшина Сунь и вправду так сильно меня невзлюбил, я сию же минуту уйду.
С этими словами она вновь сделала вид, что собирается заплакать, а её тело качнулось, словно от слабости.
— Женщина-бодхисаттва, ни в коем случае!
Тан Сэн поспешил её остановить, лишь сильнее уверившись в том, что Сунь Укун ведет себя взбалмошно и обижает беззащитную девушку:
— Уж в этом деле точно виновата опрометчивость и ошибка Укуна. Укун, ты всё еще не извинился!
Сунь Укун смотрел на то, как эта демоница самозабвенно играет свою роль, как наставник слепо потакает ей, и как Бацзе смотрит на него с укоризной (мол, старший брат, ты перегибаешь палку). Грудь его тяжело вздымалась.
Внезапно он сдавленно усмехнулся — но в этом смехе сквозила леденящая душу холодина. Взглянув на Бай ЧАОцзинь золотистыми глазами, он чеканил каждое слово, словно обращаясь одновременно к ней и ко всем остальным:
— Ладно. Старый Сунь ошибся.
Закинув Цзиньгубан на плечо, он резко развернулся, оставив позади лишь погруженную в сдерживаемый гнев спину.
— Ладно, учитель. Если вам так хочется ей верить — верьте.
Глядя вслед исчезающей фигуре Сунь Укуна, Бай ЧАОцзинь легким движением пальцев смахнула так и не высохшие слезинки с щеки. В её глазах не осталось и следа былой обиды — лишь торжество победительницы.
Эта обезьяна... когда она так взъерошена, право же, за ней невероятно забавно наблюдать.
***
Ночь сгущалась, и Монастырь Чжэньхай Чаньлинь погрузился в глубокую тишину. Страх, вызванный дневным исчезновением послушников, казалось, растворился вместе с густеющими сумерками, оставив лишь тихий звон колоколов да струйки тлеющего благовонного дыма.
В келье переднего зала одинокий огонёк лампады освещал худенькую фигурку, сидевшую на циновке для медитаций.
Это был молодой послушник в монашеском одеянии, с закрытыми глазами и скрещенными ногами. Его губы едва заметно шевелились, беззвучно читая сутры.
Пламя лампы плясало на его лице, очерчивая высокий прямой нос, плотно сжатые тонкие губы и отбрасывая миниатюрную тень от чересчур густых ресниц.
Лицом он уродился на редкость пригожим, пожалуй, в нем даже сквозила этакая резкая дерзость, совершенно неуместная в столь тихой обители праведников. Впрочем, сейчас его строгий вид придавал ему некоторую величественную торжественность.
А вот Сунь Укун в этот момент был страшно раздражен.
Дневной цирк, устроенный этой демоницей, заставил его сердце воспылать праведным гневом, но наставник оказался полностью ослеплен, а этот болван Бацзе умел лишь подливать масла в огонь.
Решив не мозолить себе глаза и опасаясь, как бы демоница не устроила пакостей под покровом ночи, он просто принял этот облик и засел в кельне неподалеку от её двора — ему не терпелось узнать, какую именно гадость она затеяла.
Хотя губы шептали сутры, мысли его были бесконечно далеки от священных текстов. Он навострил уши, прислушиваясь к звукам в бамбуковой роще позади двора.
Эта демоница уже усла? Или снова замышляет какую-то пакость?
В этот момент тихий шорох шагов по лунному свету приблизился.
Сердце Сунь Укуна екнуло. Чтение сутр на мгновение прервалось, но тут же возобновилось с прежней плавностью.
Шаги затихли у дверей кельи. Затем дверь со скрипом приоткрылась.
Лунный свет, смешиваясь с сиянием лампады, выхватил из темноты изящный женский силуэт.
Стоявшая на пороге Бай ЧАОцзинь окинула взглядом сосредоточенно читающего сутры юного послушника, уголки её губ изогнулись в беззвучной улыбке. Толкнув дверь до конца, она легкой поступью шагнула внутрь.
В кельне он был один. Низкий, приятный голос, читающий сутры, в этой ночной тишине звучал странно будоражаще.
Подойдя к нему вплотную, она слегка наклонилась, и комнату тут же заполнил сладковатый свежий аромат.
— Маленький старейшина~ — намеренно протянула она вполголоса. — Что это ты тут читаешь в такой глухой час?
Сердце Сунь Укуна забилось быстрее: голос раздавался прямо над самым ухом, а её дыхание едва не касалось его мочки. Собрав всю волю в кулак, он даже не поднял век, стараясь придать голосу максимально ровное звучание:
— Это урок, данный мне днем ради умиротворения обители.
— Урок?
Бай ЧАОцзинь опустилась на соседнюю циновку, опершись локтями о колена и подперев щеку рукой. Скосив глаза, она принялась блуждать взглядом по его смазливому профилю:
— Все давно уже спят, зачем тебе усердствовать? Будда ведь не придет среди ночи проверять тебя.
Она сидела так близко, что сквозь тонкую летнюю одежду ощущалось тепло её тела. Сунь Укуну показалось, что половина его правой стороны онемела.
— Раз дал обет, подобает завершить его искренне, — сухо ответил он, силясь сохранить полагающуюся послушнику сдержанную отрешенность.
— Ох~ Искренне? — протянула Бай ЧАОцзинь и вдруг протянула руку, легонько коснувшись тыльной стороны ладони, сжимавшей деревянную рыбку-муюй.
Прохладное, мягкое прикосновение легло на кожу, словно поглаживание птичьего пера.
Сунь Укун вздрогнул так, будто его ударило током, едва не подпрыгнув на циновке. Стуки деревянной рыбки оборвались на полуслове. Резко повернув голову, он уставился на цветисто улыбающуюся девушку рядом.
— Ты что творишь? — понизив голос, прошипел он, не в силах скрыть досаду и стыд.
Но Бай ЧАОцзинь не только не испугалась, а наоборот, воспользовавшись его поворотом головы, придвинулась еще ближе — их носы почти соприкоснулись. Едва слышный шепот наполнял воздух дразнящим весельем:
— Маленький старейшина, ну какое удовольствие в одном лишь чтении сутр? Ночь длинна, давай я отведу тебя поразвлечься, как тебе такое?
Не дав ему опомниться, она припала губами к его плотно сжатым тонким губам.
Сунь Укун окончательно окаменел, в голове у него зазвенело. Он буквально отшатнулся назад — движение было настолько резким, что он опрокинул стоявшую рядом циновку и деревянную рыбку.
— Ты... — вскочив на ноги, он ткнул в Бай ЧАОцзинь пальцем, вытаращив глаза.
Бай ЧАОцзинь неторопливо выпрямилась и легонько провела пальцем по собственным губам, словно смакуя недавнее или бросая вызов. Подняв глаза на взъерошенную обезьяну, она лукаво улыбнулась.
— Маленький старейшина~ — голос её звучал по-прежнему мягко, но в нем сквозила лукавая победа. — Разве монахи не учат, что «всякая форма есть пустота»? Чего же ты так испугался, неужто поддался иллюзиям?
Сунь Укун едва не задохнулся от возмущения. Сколько сотен и тысяч лет он прожил? Чего он только не повидал! Горы ножей и моря огня, удары молний и секир, даже пламя печи Вайдан с тройным истинным огнем он перенес сжав зубы, шутя и ругаясь. Но это... это что сейчас было?! Его, великого мудреца, облапала какая-то демоница?!
И это в то время, когда он изменил облик и прикинулся каким-то сопливым послушником!
Эта бестия... она же сделала это специально! Она его узнала!
От этой догадки злость Сунь Укуна вспыхнула с новой силой, смешавшись с раздражением от того, что его раскусили. Уши у него горели огнем.
Заставив себя успокоиться, он решил больше не показывать слабости перед этой демоницей. С лица сошло выражение шока и гнева.
— Никакого понятия о приличиях.
Бай ЧАОцзинь склонила голову набок, притворившись, будто не поняла его скрытого подтекста, и невинно переспросила:
— Приличия? Какие приличия? Неужели маленький старейшина умеет еще и гадать по лицам?
Увидев, что она включает дурочку, Сунь Укун хмыкнул и подыграл ей, решив попутно вывесить наружу её тайные замыслы:
— Кое-что смыслю в поверхностях.
— О? — Бай ЧАОцзинь подалась на полшага вперед, запрокинув лицо так, чтобы её безупречные черты целиком оказались в поле его зрения. Пляшущий свет лампады придавал её облику еще больше туманной соблазнительности. — Тогда посмотри на меня, какая у меня судьба?
Взгляд Сунь Укуна скользнул по её лицу: брови, глаза, губы... Ощущение недавнего поцелуя вновь невольно закралось в память. Его сердце пропустило удар, он тут же отвел взгляд и заговорил еще холоднее, не скрывая насмешки:
— Судя по лицу... межбровье у тебя рыхлое, в глазах блудливый огонь, а в уголках рта затаилась весна. Сразу видно — лицо женщины короткой жизни, что боится смерти и промышляет блудом. Глядя на твой наряд... небось, мужняя жена, от которой отказались родители мужа и выставили вон за дурной нрав?
Речь эта была ядовита до предела; любая обычная женщина со стыда сгорела бы.
Но Бай ЧАОцзинь лишь рассмеялась. Мало того что она не рассердилась — она хохотала так заливисто, что её тело содрогалось, а играющие в глазах искорки источали небывалый шарм.
— Врешь ты всё! Никто меня из дома не выгонял, и блудом я не промышляю, и правила приличия не нарушаю.
Смех угас, сменившись печалью. Голос её стал тихим, мягким и полным трогательной горечи:
— Винить стоит лишь мою горькую судьбу в прошлой жизни: муж, за которого вышла, в ранней молодости заболел тяжелой лихорадкой и скончался. Горькая моя участь... фатум с головы еще не успел остыть, а я уже осталась одна-одинешенька.
Она подняла влажные глаза на Сунь Укуна, и взгляд этот словно был снабжен крючками:
— Раз уж ночь так прекрасна, а мы встретились в этой глуши, разве это не предначертано судьбой?
Говоря это, она протянула руку, словно собираясь коснуться его запястья, а её голос становился все более сладким и манящим:
— Пойдем, маленький старейшина, хватит торчать здесь и читать эти ледяные сутры. Я отведу тебя в одно укромное местечко на заднем дворе, где нет ни души. Мы станем парой, сплетемся в объятиях — разве это не в сто раз лучше, чем сидеть здесь сиднем и медитировать?
Слова «сплетемся в объятиях», слетевшие с её губ, наполнили тишину кельи густой, липкой негой.
У Сунь Укуна задергалось веко.
Эта бестия и впрямь не знала стыда! Наверняка и тех пропавших послушников она заманила точно такими же медовыми речами, а затем...
Подавив желание врезать ей палкой по голове, он лихорадочно соображал. Раз уж она ломает комедию, он подыграет — пусть выложит все карты на стол, чтобы он смог схватить её за хвост и ткнуть носом учителя!
Поэтому он изобразил наивное невежество и легкое любопытство, слегка склонив голову и вопрошая с показной заминкой:
— Госпожа, я ведь монах, и к тому же молод. Наставник учил меня лишь читать сутры да почитать Будду, я понятия не имею, о каких сплетенных объятиях вы говорите?
В глазах Бай ЧАОцзинь блеснуло торжество: эта обезьяна клюнула на приманку. Улыбнувшись еще слаще, она шагнула вперед, почти прижавшись к нему, и дыхание её обдало его кожу теплом:
— Пойдем со мной. На месте я... всему тебя научу, да так, что за уши не оттащишь.
Скрипнув зубами про себя, Сунь Укун напустил на себя вид одновременно нерешительный и алчный, а затем кивнул:
— Тогда ведите, госпожа.
Цветя от радости, Бай ЧАОцзинь развернулась и повела его прочь из кельи. Легкая поступь, покачивание тонкой талии, грациозный силуэт в лунном свете — всё в ней манило.
Сунь Укун шел в полушаге позади, а его золотистые глаза остро, по-орлиному, вглядывались в спину демоницы, пока его руки исподволь наполнялись силой.
Они миновали безмолвные галереи, ступая по серым каменным плитам в глубь заднего двора.
Ночной ветер шелестел в бамбуковой листве, усиливая ощущение зловещей тикости.
Добравшись до уединенного нагромождения искусственных скал, скрытых густой растительностью, где лунный свет едва пробивался сквозь ветви и царил полумрак,
Бай ЧАОцзинь внезапно споткнулась и потянула Сунь Укуна за собой.
Не ожидав подвоха, тот рухнул на землю, какое-то мгновение соображая, что к чему.
http://bllate.org/book/25534/3046101
Готово:
