— Тьфу, неприятности, — сплюнул он, понимая, что долгий бой не сулит ничего хорошего.
В этот же момент из рассекшего воздух пространства вылетел длинный меч цвета воронова крыла, сопровождаемый свистом рассекаемого ветра, и с глухим звуком насквозь пронзил грудь одного из мужчин в черном. Тот даже не успел пикнуть, как безвольно осел на землю.
Сяо Ян ворвался в гущу схватки подобно громовому раскату, а его фигура двигалась так быстро, что после нее оставались лишь остаточные тельца. Его манера владения клинком была свирепой и властной, размашистой и безудержной; тяжелое лезвие в его руках казалось совершенно невесомым, и он наотмашь прорвал непроницаемое кольцо окружения, пробившись прямо к Цзян Чанъи.
— А вот и ты, долго же тебя носили, — выдохнул Цзян Чанъи, тяжело дыша и вздымая грудь. По его лбу катился пот, пропитывая волосы на висках, но он все же выдавил из себя привычную, чуть насмешливую улыбку. — Опоздай ты еще хоть на мгновение, и тебе пришлось бы собирать мои останки с решета, усыпанного дырами.
Взгляд Сяо Яна, подобный закаленному в огне клинку, молниеносно окинул вокруг не спускавших глаз и все сильнее сжимавших кольцо врагов в черном. Его голос прозвучал предельно низко и не допускал возражений:
— Хватит пустых слов. Вещь при тебе? Уходи первым.
— Ого, а аппетит-то у тебя немаленький, — кашлянул Цзян Чанъи. — С таким количеством противников ты один справишься?
— Я справлюсь, уходи! — коротко и требовательно рявкнул Сяо Ян.
В этот самый миг Цзян Чанъи внезапно совершил движение молниеносной быстроты: он с силой втолкнул прямо под воротник одежды Сяо Яна переливающуюся странным сиянием чешуйку люлинь:
— Передашь эту штуку Гуй Нуну за меня.
Сяо Ян нахмурился и схватил его за запястье:
— Нет, ты должен отдать ее хозяину лично.
— У меня и правда срочное дело, поговорим потом...
Речь оборвалась на полуслове, так как ожесточенный порыв ветра от чужого клинка уже снова обрушился прямо ему в лицо.
Цзян Чанъи отреагировал с поразительной быстротой: используя инерцию того усилия, с которым Сяо Ян машинально сжал его запястье, он резко крутанулся на месте. В вихре взметнувшихся одежд последовал жесточайший, сокрушительный удар ногой в прыжке — он так сильно врезал подобравшемуся слишком близко наемнику в черном, что тот отлетел назад, неуклюже спотыкаясь, и врезался прямо в собственных подельников.
Почти в то же мгновение клинок Сяо Яна тоже рассек воздух: ослепительный отблеск стали безошибочно отвел смертоносный выпад, нацеленный с другой стороны, а от резкого звона соприкоснувшегося металла заложило уши.
Воспользовавшись этой брешью, Цзян Чанъи яростно оттолкнулся носком стопы и, словно сорвавшаяся с тетивы стрела, стремительно понесся назад, в одно мгновение выскочив из самой опасной зоны боя. Он звонко бросил на ходу, сопровождая слова веселым смехом:
— Только не вздумай здесь подохнуть!
Последние слоги уже смазались, потому что его силуэт в несколько прыжков молниеносно растворился в густой тьме, не оставив и следа.
Сяо Ян хотел броситься в погоню, но его намертво сковали со всех сторон плотные ряды безрассудно прущих вперед и жаждущих крови клинков. Бессильно наблюдая, как исчезает тот образ, он крепко сжал зубы и взмахнул клинком в ответном ударе.
Глава 19. Возврат с лихвой
В ночной Резиденции Динжуй мерцали свечи, освещая искаженное от ярости лицо Сыма Ижэня. Он внезапно взмахнул рукой, смахнув со стола на пол абсолютно все вещи. В тишине комнаты раздался резкий трескот бьющегося фарфора, и осколки разлетелись во все стороны.
Сыма Цин стояла на коленях среди разбросанного мусора, опустив голову. Несколько острых черепков пронеслись в опасной близости от ее щеки, чуть не задев глаза.
— Дура! Да как я мог произвести на свет такую дочь?! Даже за человеком уследить не можешь! — рев Сыма Ижэня заставлял дрожать опорные балки кровли.
Сыма Цин подняла голову, ее глаза покраснели, а в голосе послышался сдавленный плач:
— Простите, отец... Это по недосмотру вашей дочки...
Она не успела договорить, как звонкая пощечина обожгла ее лицо. Удар был такой силы, что ее голову откинуло в сторону, а растрепавшиеся пряди волос прилипли к щеке, скрывая мгновенно побледневшую кожу.
— Люлинь уже утащил этот безумец Гуй Нун! И сегодня он снова нас одурачил, ты просто превзошла все мои ожидания в своей никчемности! — в громогласном рыке Сыма Ижэня сквозило чистое убийственное намерение.
Превозмогая дикую боль, Сыма Цин вновь распростерлась ниц, приняв предельно униженную позу:
— Умоляю отца простить дочь на этот раз, ради того как усердно ваша дочка все эти годы служила семье...
В этот момент в покои в страшной панике ворвался Сыма Чжань:
— Отец!
Сыма Ижэнь, пребывавший на пике бешенства, резко прикрикнул:
— Чего это ты раскричался и суетишься? Ни капли не осталось от манер молодого господина семьи Сыма!
Сыма Чжань изобразил перепуганный вид:
— Беда, отец, стряслась беда, на Колонне Душ в тайной комнате пошли трещины!
— Что?! — Сыма Ижэнь невольно отступил на шаг, и его лицо моментально побелело как мел. Восстановление Колонны Душ требовало колоссальных затрат духовной энергии, это было чертовски трудным делом. — Удалось выяснить, чьих это рук дело?
Сыма Чжань бросил косой взгляд на стоявшую на коленях Сыма Цин, и в его тоне проступил нарочитый оттенок:
— Боюсь, это тот самый мелкий воришка, что забрал люлинь, а заодно тайком пробрался в потаенную комнату и повредил Колонну Душ...
Снова этот Гуй Нун! При одной лишь мысли об этом лице Сыма Ижэню хотелось разорвать его на мелкие кусочки. Вся его ярость вновь обрушилась на Сыма Цин: если бы не ее халатность, разве дошло бы до такого? Во власти свирепого гнева он с размаху ударил ногой прямо в грудь Сыма Цин, даже не думая сдерживать силу.
От удара Сыма Цин откинулась назад и тяжело рухнула на осколки фарфора. Она мучительно сжалась в комок, прижав руки к груди, и из уголка ее рта сочилась тонкая струйка крови.
Сыма Чжань стоял в стороне, а в его глазах промелькнуло торжество. Он нарочно выбрал этот момент для доклада, чтобы чужими руками — руками отца — наказать эту сестрицу, посмевшую поднять на него руку.
Сыма Цин с трудом приподнялась на локтях, слезы застилали глаза, но упрямство не позволяло им пролиться. Она тихо вымолвила:
— Отец, это дочь совершила тягчайший проступок, я не смею просить прощения, прошу лишь об одном — берегите здоровье.
В этот момент Сыма Ижэнь вдруг замер. Изгиб щеки Сыма Цин, чуть опущенные ресницы и эти плотно сжатые линии губ — всё до боли напоминало ему Вэнь Чжияо. Ту самую цимбалистку из Цзяннани, что некогда прижимала к груди пипу, с глазами ясными, как осенние воды. Тогда он, зачарованный именно таким взглядом, давал безрассудные клятвы, но из-за знатного происхождения рода собственноручно оттолкнул ее, носившую под сердцем ребенка.
Давно забытое чувство вины, казалось бы, стертое годами и властью, внезапно, словно отравленная игла, вонзилось ему в сердце. Он почти торопливо отвел взгляд и взмахнул рукой. Голос его прозвучал глухо, но в нем сквозила неуловимая усталость:
— Применить семейное наказание.
Сыма Цин почтительно и глубоко поклонилась, ее голос звучал ровно и бесстрастно:
— Благодарю отца за науку.
Однако в скрытой от посторонних глаз тени опущенного лица в ее глазах не было ни капли благодарности — лишь ледяная, пробирающая до мозга костей ненависть и замороженная насмешка.
Она четко уловила то мимолетное помрачение и укор совести в его глазах — до чего же смешно! Теперь же эта запоздалая на десяток с лишним лет жалость вызывала у нее лишь глубочайшее отвращение и фальшь. Эта вина не смогла бы отмыть его прежнюю низость и тем более не погасила бы полыхающее в ее груди пламя.
В мрачном фамильном храме предков застыл воздух. Слышно было лишь то, как плеть рассекает пространство, а затем следует глухой звук удара о плоть. Удар за ударом. Каждое падение хлыста приносило волну разрывающей боли, которая жгучим платем проносилась по всему телу.
Она изо всех сил закусила губу, ощутив на кончике языка легкий привкус ржавчины, а ногти глубоко впились в ладони, превратив мясо в кровавое крошево. Она не издала ни единого стона, не проронила ни слезинки, и лишь холодный пот, непрерывно выступавший на лбу и стекавший вниз, выдавал, каким пыткам подвергается это тело.
Тридцать ударов подошли к концу. Одежда на ее спине давно превратилась в лохмотья и насквозь пропиталась сочившейся кровью, липко присохнув к разорванной плоти, так что каждое крошечное дыхание рождало новую боль. Лицо ее побелело как бумага, но губы были искусаны до неестественной красноты.
Служанка Би Тао, что исполняла наказание — та самая шпионка, которую Сыма Ижэнь подсунул ей под бок якобы для ухода, а на деле для слежки — шагнула вперед. В ее глазах не было ни капли жалости, лишь холодная жестокость при исполнении приказа и едва уловимое, почти садистское торжество. Она нарочно с силой надавила ладонью на покрытую кровавыми ранами спину Сыма Цин и прошептала над самым ухом ледяным голосом:
— Старшей госпоже стоило бы и дальше вести себя благоразумно.
С этими словами она подняла заранее заготовленный таз с крепким соляным раствором и без колебаний плеснула его прямо на голову Сыма Цин.
— Ух-х... —
Ледяная соленая вода словно тысячи раскаленных докрасна стальных иголок мгновенно вонзилась в каждую распустившуюся рану. Разрывающая душу, проникающая в самый костный мозг боль взорвалась вспышкой, пронзив каждый нерв. Тело Сыма Цин забилось в неудержимой судороге, позвоночник словно вмиг выдернули, и она больше не в силах была держаться — резко согнувшись, ее хрупкое тело сжалось в комок, содрогаясь от непрекращающейся дрожи.
И все же в этой предельной боли, от которой можно было потерять сознание, ее разум оставался поразительно чистым. Каждое обжигающее страдание словно острейший резец глубже вплавляло переживаемое унижение и месть прямо в ее кости. Она терпела это. Она запоминала.
Как бы ни было больно, можно стерпеть.
Эта мысль вновь и вновь закалялась в ее сердце, словно клинок для отмщения, который она выковывала сама. Каждую каплю выпавших на ее долю мук она запечатлеет навечно, и настанет день — она вернет им всё до последнего... с лихвой!
Би Тао с холодным презрением смотрела на то, как та сжимается и дрожит от невыносимой боли у ее ног, и ее голос звучал с высоты высокомерного предупреждения:
— Не воображай, будто Главе не ведомо то, что ты творишь, — она сделала паузу, и ее тон стал еще леденее. — И все же прошу госпожу помнить, чьей именно ты являешься крови.
Она развернулась, толкнула тяжелые створки дверей храма и равнодушно бросила ожидавшим снаружи слугам:
- Отведите барышню в покои и как следует залечите ее раны. Без приказа Главы не сметь переступать порог комнаты ни на шаг.
Глава 20. Мелкая душонка
Воспользовавшись темнотой, Цзян Чанъи поспешно вернулся домой, в душе все еще переживая, что в эти дни Ши Цзя наверняка испереживался в ожидании. Он и помыслить не мог, что все случившееся на сегодняшнем пиру уже было во всех подробностях выложено Ши Цзя перед Ши Ци.
Стоило ему распахнуть входную дверь, как три пары глаз уставились прямо на него.
Цзян Чанъи на миг замер на пороге, инстинктивно желая отступить назад, но Ши Ци остановил его приветливым окликом:
— Чанъи? Чего ты застыл у дверей, заходи скорее.
Ши Цзя при виде него просиял весь и, словно долго просидевший взаперти щенок, уже собирался броситься на него, но Ши Ци вовремя схватил брата за воротник сзади и дернул обратно.
— Стой смирно, не махай руками.
Ши Цзя оставалось лишь послушно замереть на месте, продолжая вовсю строить глазки Цзян Чанъи.
Но больше всего у Цзян Чанъи мурашки пошли от ледяного взгляда Гуй Нуна. Тут-то он и припомнил, что при расставании в темнице слишком торопился заменить Колонну Душ и не передал вещь в руки самому Гуй Нуну. Судя по такой встрече, тот явился учинить расправу.
Это фамильярное обращение Чанъи заставило Гуй Нуна с удивлением приподнять брови и перевести взгляд на Ши Ци:
— Старший молодой господин знаком с Цзян Чанъи с давних пор?
Не дожидаясь ответа Ши Ци, Ши Цзя поспешил встрять:
— Мы познакомились еще год назад в Лянчжоу! Брат лично обучал Чанъи стрельбе из лука! — В его голосе звучало столько хвастовства, словно это была его собственная заслуга.
http://bllate.org/book/25517/3043956
Готово:
