Он задрал голову: полуденное солнце как раз пробивалось сквозь отверстие в скале, падая ему на лицо, и световое пятно летело на тот самый чуть покрасневший уголок глаза, словно кто-то коснулся его кончиком кисти, оставив крошечную россыпь золотой пыльцы. Воздушные потоки в ущелье, проходя сквозь дыры в выветренных скалах над головой, издавали глухой, протяжный гул — так ветер случайно задевает струны какого-то древнего музыкального инструмента.
Прошло много времени. Си Юй открыл глаза, убрал лежавшие на камне руки и обернулся на месте.
Подол платья скользнул по гладкой поверхности скалы, оставив едва заметный серый след.
Си Юй оглянулся в сторону Цюэ Чжи: против света лица было не разглядеть, но он поднял ту руку, на которой не хватало рукава, и помахал ему. Пустой рукав надувался от ветра, словно и впрямь пытался что-то поймать, а затем взмыл вверх, подхваченный вихрем песка и ветра, точь-в-точь оторвавшийся от нити бумажный змей.
— Цюэ Чжи! Здесь так красиво!
Цюэ Чжи кивнул.
Красивыми были не только выветренные скалы, — подумал он.
Ближе к вечеру они разбили лагерь у подножия двухметровой выветренной скалы.
Этот камень был достаточно большим и хорошо защищал от ветра, а с двух сторон как раз образовывался естественный уютный уголок. За скалой Цюэ Чжи нашёл пучок высохшего саксаула — должно быть, его принесло сюда течением из верховьев в сезон дождей, после чего он застрял здесь и долго сох под палящим солнцем. При разломе ветки издавали сухой и звонкий хруст.
Он поджёг щепотку мелкой трухи с помощью кремня и кресала и уложил сверху ветки саксаула. Пламя быстро взметнуло вверх, затрещав и заплясав. Запах дыма от горящего саксаула был совершенно особенным: в нём чувствовался сухой древесный аромат, совсем не похожий на вековой затхлый смрад гнилой древесины, который годами стоял в Холодном дворце, и не похожий на промозглую сырость ночного холода в пустыне, пропитывающую шерстяные одеяла.
Это был дикий, живой запах, прожжённый солнцем и разожжённый огнём.
Си Юй сидел у костра, глубоко вдыхая воздух и словно запечатлевая этот аромат в памяти.
— Сегодня огонь особенно сильный. — Си Юй поднес руки ближе к плащу, и языки пламени заплясали на тыльной сторонах его ладоней, где вчерашние покраснения уже почти сошли, оставив лишь едва уловимые розоватые следы.
— Дрова хорошие.
— Почему раньше ты их не использовал?
— Раньше не попадались.
— Тогда впредь ищи только их. От них приятно пахнет.
Цюэ Чжи поднял взгляд на человека напротив. Снова это словечко: впредь.
Он опустил голову и продолжил возиться с костром, подтолкнув поглубже в огонь надломленную ветку саксаула. Его голос на фоне потрескивания пламени звучал чуть тише обычного:
— Понял.
Си Юй не придал значения весу этих слов. Он убрал руки, плотнее закутался в одеяло и, прислонившись спиной к каменной стене, запрокинул голову к небу.
Выветренная скала над головой казалась в ночной темноте лишь гигантским силуэтом, закрывавшим половину небосвода, но и оставшейся открытой половины было более чем достаточно.
Млечный Путь всё так же раскинулся широкой полосой, звёзд по-прежнему было несметно много, однако сегодня он смотрел на них совсем иначе, чем прежде. Раньше, любуясь звёздами в оазисе, он просто находил их красивыми; сегодня же он чувствовал незримую связь между ними. Звёзды видели приближение песчаной бури, видели её уход, видели, как он свернулся калачиком в одеяле под три тысячи ударов собственного сердца, и видели тот миг, когда он выглянул наружу — с чуть покрасневшими уголками глаз, но вовсе не от слёз.
Если бы он всё ещё оставался во дворце, каким бы выдался сегодняшний день?
День зимнего солнцестояния уже должен был пройти. Шесть дворцов наверняка суетились бы в преддверии праздников: евнухи и служанки сновали бы туда-сюда по снегу, доставляя новогодние товары, расклеивая парные надписи и развешивая фонари.
В Холодном дворце никто не клеил праздничные парные надписи. Единственный раз, когда он ощутил приближение Нового года, был связан со Старым Чжоу, который тайком принёс ему маленькую тарелочку пельменей. Они уже остыли, и жир в начинке застыл белой корочкой.
Он ел очень медленно — на один пельмень уходило по три укуса, ведь это был его единственный праздник за весь год. Старый Чжоу ушёл, а Холодный дворец сгорел. И те дворцы, и те люди по-прежнему оставались за этой стеной, продолжая жить по строгим правилам: утренний туалет, приветствия и поклоны, дворцовые интриги и борьба за милость.
А он находился здесь, на просторах Гоби, под выеденной ветром скалой, любовался звёздным небом, грелся у костра из саксаула и делил последний кусок лепёшки с человеком, с которым был знаком и полмесяца.
Этот человек сейчас сидел, опустив голову, и протирал свою изогнутую саблю. Огонь отбрасывал его тень на выветренную скалу, движения были предельно сосредоточенными: от рукояти до самого кончика, дюйм за дюймом, словно он полировал что-то, что обязано вечно оставаться острым.
— Цюэ Чжи.
— Мм.
— Когда ты наконец скажешь мне, кто ты?
До чего же этот человек властный, раз до сих пор не знает, кто он такой, — с лёгкой досадой подумал Цюэ Чжи, но тут же отбросил эти мысли: раз он пришёл сюда, значит, теперь он принадлежит ему.
Пламя качнулось.
Цюэ Чжи остановил руку с тряпицей и поднял глаза. В его янтарных зрачках отражалось пляшущее пламя костра; пару раз качнувшись, свет угас, и он снова опустил голову, продолжая протирать клинок. Напрягшиеся суставы пальцев побелели, но голос звучал ровно — так, будто он давным-давно ожидал этого вопроса:
— А кем ты меня считаешь?
— Не хуацяневец. Не кузнец. Не охранник каравана.
Си Юй склонил голову набок, разглядывая его, и его персиковые глаза ярко сияли в отсветах пламени.
— То, как ты держишься в седле, выдает человека, выросшего в степи; на огниве, которым ты разводишь огонь, выбиты узоры Сиюя; старых шрамов на твоих руках далеко не один; а во время песчаной бури ты заслонил меня собой вовсе не так, как поступил бы кузнец. И кроме того...
— Что?
— На рукояти твоей сабли инкрустирована бирюза. В Чжунъюане бирюза — это просто женское украшение, но на твоем клинке она означает принадлежность к определенному роду. Хозяйка постоялого двора говорила, что ты застрял здесь и не уходишь — у тебя ведь нет недостатка в верблюдах, кого же ты ждешь?
Си Юй умолк, словно сделал ход в партии в го, и поднял взгляд на собеседника.
Закутанный в одеяло, он прислонился к этому многотысячелетнему камню, расслабленный, с рассыпавшимися по плечам волосами, держа в руке гребень — ту деревянную расчёску, которую подарил ему Цюэ Чжи. Он так часто гладил её, что дерево залоснилось, а вырезанные на спинке узоры в точности повторяли те, что украшали ножны его кинжала. Он покрутил гребень на кончиках пальцев, и в глубине его глаз та лукавилась та уверенность человека, который уже разгадал загадку, но хочет услышать ответ из чужих уст.
Цюэ Чжи долго молчал. Закончив протирать последний дюйм сабли, он завернул её в лоскут ткани, положил себе на колени, а затем поднял глаза и посмотрел через костёр на сидевшего напротив юношу.
— Цюэ Чжи, клан Цюэ из Сиюя. Клан Цюэ — это правящий род в Сиюе. Я человек из Королевского Двора Сиюя, — произнес он ровным голосом, словно говорил о вещи, не имеющей к нему никакого отношения.
Он опустил голову и раскрыл ладони, показывая их Си Юю в свете костра.
Старый шрам, тянувшийся от основания большого пальца до самого запястья, казался белёсым от огня; на ладони ещё оставалась каменная пыль, натёртая о выветренную скалу, а в огрубевшие мозоли забились мелкие песчинки, словно сама пустыня Гоби нашла приют на его ладони.
— Тебе страшно? — Цюэ Чжи сжал ладони обратно в кулак и после этих четырёх слов понизил голос почти до шепота, будто боялся произнести их вслух и одновременно страшился быть услышанным.
Си Юй смотрел на его ладонь, на этот старый шрам, а затем перевёл взгляд на пламя костра.
Он думал: он не простой человек, я и так это знал. Но кто он такой — не имеет значения. Будь он из Королевского Двора Сиюя, кузнецом или охранником каравана — он тот самый человек, который закрыл его от ветра, когда он испуганным комком сжался во время бури; тот, кто сидел напротив у костра и высыпал ему всю свою накопленную за полмесяца сушёную хурму; тот, кому он бесчисленное количество раз говорил слово впредь и ни разу не вызвал раздражения.
Кем бы он ни был, на это всё никак не повлияет.
Глава 21. Песчаной бури я не испугался, неужто испугаюсь тебя?
Он поднял лицо, и отблески пламени чётко обрисовали его черты. В персиковых глазах плясали два язычка огня, а слезинка-мушка под глазом из-за преломления света казалась кусочком сияющего в огне обсидиана.
Уголки его губ изогнулись:
— Песчаной бури я не испугался, неужто испугаюсь тебя?
Затем он плотнее запахнул одеяло, устроился поудобнее, прислонившись к каменной стене, и снова запрокинул голову к звёздам. Выждав пару мгновений, он легко добавил:
— В конце концов, ты же заслонишь меня от всего. У тебя неплохо получается, продолжай в том же духе.
Цюэ Чжи опустил голову и снова крепко сжал рукоять сабли.
В гладкой стали клинка отражались его глаза — и в них не было ни веры обречённых, ни усталой покорности судьбе, а лишь нечто гораздо более твёрдое, чем остриё оружия.
Мысленно он ответил: Хорошо. Впредь буду продолжать.
Ночь углубилась, костер постепенно угасал. Когда саксаул прогорел дотла, осталась лишь горчка белоснежного пепельного праха, по которому изредка пробегал лёгкий ветерок, обнажая тлеющие в глубине багровые угольки.
Си Юй лежал под сенью выветренной скалы, укрывшись одеялом; нависавший сверху каменный карниз слегка наклонялся, скрывая половину неба. Повернувшись на бок, он смотрел вдаль: выветренные утёсы выстроились под звёздным светом в безмолвный ряд, словно древние стражи этих земель.
Закрыв глаза, он слушал, как ветер проносится сквозь отверстия в скале, рождая низкий, протяжный гул. Эту песню камень пел уже много тысяч лет.
Си Юй услышал, как Цюэ Чжи ворочается напротив, как сабля легко касается камня, и уловил редкие звуки потрескивания в остывающих углях костра.
Все эти звуки были тихими, но для него они звучали куда отчётливей, чем водяные часы в Холодном дворце, и были приятнее любой музыки струн и флейт, доносившейся из-за дворцовых стен.
Укутавшись в одеяло, он нащупал кинжал и крепко сжал его в руке. Вырезанные на ножнах узоры Сиюя стали совсем гладкими от того, как часто он их касался. Это было имя Цюэ Чжи — пусть он и не умел читать письмена Сиюя, он знал, что это его имя.
Прижав кинжал к груди, он шевельнул губами и произнёс про себя фразу.
Слишком тихое слово тут же подхватил ветер, и он сам едва ли расслышал его.
На следующее утро Си Юй проснулся первым. Костер уже полностью остыл, а в пепле всё ещё торчал тот самый лоскут ткани, которым Цюэ Чжи вчера протирал саблю — краешек тряпицы обуглился и свернулся от случайного язычка пламени.
Цюэ Чжи всё ещё спал, прислонившись к скале. Его дыхание было ровным и глубоким, на подбородке проступила тёмная щетина, сабля лежала на коленях, а пальцы по-прежнему касались края рукояти. Он не встал спозаранку, чтобы разжечь костер, как делал в предыдущие дни: вчерашняя спешка после песчаной бури в сочетании с раненой рукой заставили его спать крепче обычного.
Стараясь не шуметь, Си Юй поднялся на ноги, подошёл к своему верблюду и снял с седла небольшой матерчатый мешочек. Затем он направился к ближайшей выветренной скале, поверхность которой была относительно ровной, а высота примерно достигала его плеча.
Си Юй оглянулся на Цюэ Чжи — тот всё ещё спал, а верблюд тихо фыркнул, заглушив лёгкий скрежет о камень.
Достав из мешочка осколок камня с острым краем, Си Юй встал на цыпочки и принялся с усилием выцарапывать горизонтальную черту на поверхности скалы. Камень оказался прочным, работать было тяжело, острый край камня то и дело соскальзывал, оставляя кривые белёсые царапины, а каменная крошка сыпалась ему прямо на рукав.
http://bllate.org/book/25300/3016270
Готово:
