Как раз в тот момент, когда атмосфера почти застыла от напряжения, в толпе у выхода из зоны прилёта медленно появилась на редкость приметная фигура.
Это была Тан Цзин.
На ней были лаконичные чёрные солнечные очки, скрывавшие большую часть лица и оставлявшие на виду лишь чётко очерченный, решительный подбородок да чуть поджатые губы. Строгое короткое пальто в сочетании с синими брюками подчёркивало её стройную фигуру, холодную и элегантную ауру, а также утончённую зрелость и деловую хватку человека, уставшего с дороги, но неоспоримо сильного.
Она одной рукой легко катила серебристый чемодан. Колёсики плавно скользили по полу, издавая тихий, размеренный звук — шаг за шагом, уверенный и исполненный силы.
Взгляд Тан Цзин скользнул сквозь бурлящую толпу и в первую же секунду упал на Хэ Ханя, задержавшись на долю мгновения.
После чего медленно переместился на стоявшую рядом Ло Цзыцзюнь.
Никто из троих не произнёс поначалу ни слова.
В шумном аэропорту они образовали тихий и странный треугольник. Их взгляды на мгновение соприкоснулись в ярком свете ламп и тут же разошлись в разные стороны.
Отношения, которые кто-то долго и намеренно откладывал на потом и которые уже давно испортились, в момент появления Тан Цзин снова вынесло на передний план. Они повисли в воздухе — тяжело, до нехватки воздуха.
В аэропорту по-прежнему бурлила толпа, туда-сюда ходили пассажиры с чемоданами, смешивались разные диалекты и иностранная речь. Казалось бы, кругом царило оживление и суета, но ничто не могло рассеять ту почти удушливую, застывшую атмосферу, которая висела над тремя людьми у выхода.
Воздух будто замёрз, тяжёлым грузом давя на каждого. Никто не решался заговорить первым, слышны были лишь тихие, сдавленные вздохи друг друга.
Первой эту мёртвую тишину нарушила Тан Цзин.
Она медленно сняла с лица очки, открывая ясные глаза, в которых таилось множество сложных чувств. На самом дне её глаз промелькнула усталость и горечь от долгой разлуки.
Но она быстро справилась с эмоциями и выдавила из себя старательно непринуждённую улыбку. Не дожидаясь реакции Ло Цзыцзюнь, она слегка подалась вперёд и заключила её в короткие, но искренние объятия.
— Цзыцзюнь, я вернулась.
Её голос слегка хрипел, неся в себе усталость после долгого перелёта и неподдельную трогательность: — Спасибо, что не поленилась приехать и встретить меня.
Натянутая до предела струна в душе Ло Цзыцзюнь в этот момент немного ослабла. Она торопливо подняла руки и осторожно обняла Тан Цзин в ответ, произнеся мягким и тихим голосом: — Всё в порядке, так и должно быть. С возвращением.
Эти простые фразы, словно лёгкий ветерок, пронеслись по замёрзшей глади озера, пробив наконец слабое отверстие в сковавшем всё вокруг холоде и позволив застоявшемуся воздуху чуть-чуть задвигаться.
Тан Цзин легко отстранила Ло Цзыцзюнь и медленно перевела взгляд на Хэ Ханя, который с самого начала неподвижно стоял в стороне.
Он по-прежнему стоял на прежнем месте, и на его чётко очерченном лице не отражалось ни единой эмоции. Он от начала до конца хранил молчание, словно безмолвный и холодный силуэт, совершенно выбивающийся из оживлённой картины воссоединения.
В груди Тан Цзин неприятно защипало, и к горлу подступило невыразимое давящее чувство.
Этот отгородившийся вид Хэ Ханя служил непреодолимой преградой между ними, которую теперь нельзя было не замечать. И всё же она не хотела так просто сдаваться, всё ещё надеясь попытаться вернуть всё на прежние рельсы.
Она глубоко вздохнула, подавляя поднимавшиеся из глубины души тревогу и горечь, и сама сделала шаг навстречу Хэ Ханя. Слегка приподняв подбородок, она посмотрела на него с долей робкой надежды и неуловимой мягкостью в голосе: — Что с тобой? Увидел, что я вернулась, и даже словом не поприветствуешь?
Говоря это, она совершенно естественно протянула руку, желая взять Хэ Ханя за ладонь. Раньше этот жест казался само собой разумеющимся проявлением близости, но сейчас в нём сквозила крайняя осторожность и отчаянная решимость — до такой степени, что она и сама предпочла бы этого не замечать.
В тот самый момент, когда её кончики пальцев почти коснулись его тыльной стороны ладони, тело Хэ Ханя на мгновение напряглось, и его рука рефлекторно отпрянула на полдюйма назад — это был инстинктивный, прямой и явный уход от контакта. Но почему-то это минутное отступление резко оборвалось прямо в воздухе, словно его задержало что-то невидимое, и в конце концов он не стал полностью уклоняться, позволив прохладным пальцам Тан Цзин легко коснуться собственных.
В момент соприкосновения ладоней оба слегка замерли.
Тан Цзин чувствовала, как на его руке мгновенно натянулись мышцы, а Хэ Кань ощущал лёгкую дрожь её кончиков пальцев.
Тан Цзин сжала его руку, чуть сильнее надавив пальцами, словно пытаясь ухватиться за последнюю ниточку, связывающую их отношения. Она подняла на него глаза, и в её взгляде читалась и нежность, и упорство: — Хэ Хань, скажи хоть что-нибудь.
Хэ Хань опустил взгляд и молчал добрых несколько секунд. Секунды тянулись бесконечно долго, как целый век, и воздух был настолько тихим, что можно было расслышать удары сердца. Наконец он заговорил, и его голос прозвучал низко и ровно:
— Пойдём. Поедем на моей машине, я отвезу вас поужинать.
Улыбка на лице Тан Цзин чуть заметно дрогнула, горечь в душе стала ещё сильнее, но она быстро это скрыла, слегка кивнув. Её голос прозвучал так тихо, что его едва можно было расслышать: — Хорошо.
Ло Цзыцзюнь молча следовала позади них всю дорогу, низко опустив голову, не смея сказать лишнего слова и тем более взглянуть на профиль Хэ Ханя. Она чувствовала себя лишней свидетельницей, зажатой между двумя людьми, которые были одновременно самыми близкими и самыми чужими. Каждый шаг давался ей с трудом и неловкостью.
Машина ровно катила по городским улицам, в салоне стояла жуткая тишина. Хэ Хань был полностью сосредоточен на руле, глядя прямо перед собой, и явно не собирался заводить разговор.
Тан Цзин изредка пыталась насильно завязать беседу с Ло Цзыцзюнь, расспрашивая то о погоде в Гонконге, то о каких-то мелочах по работе. Но реплики получались обрывочными, тон был сухим, а атмосфера оставалась расслабленно-неловкой. Даже проплывавшие за окном пейзажи казались на редкость пустынными.
Наконец автомобиль остановился перед скромным и укромным японским ресторанчиком. Вывеска выглядела просто и изысканно, сквозь деревянные рамы окон струился мягкий жёлтый свет — тихо и со вкусом. Это заведение принадлежало старому другу Хэ Ханя, Лао Чжо, и было излюбленным местом Хэ Ханя: уединённым, тихим и позволяющим скрыться от ненужных глаз.
Все трое вошли внуток и заняли места. Убранство отдельного кабинета было лаконичным, а атмосфера тихой, но от этого напряжение между ними ощущалось ещё острее. Вскоре Лао Чжо лично вынес из тыловой кухни блюда.
Он был одет в простой поварской костюм, держался сдержанно и безмятежно. Во взгляде сквозила проницательность, но говорил он мало, и каждое его движение выдавало многолетнюю выучку и спокойную уверенность профессионального повара. Сперва он аккуратно поставил в центр стола большую тарелку со свежими сашими. Над ледяным блюдом вился лёгкий холодок; ломтики лосося, тунца и гребешка сияли прозрачностью, а их узоры были чёткими и яркими.
Следом он по очереди расставил ароматную жареную скумбрию, тушёные блюда с нежной текстурой, искусно слепленные суши-нигири, а в завершение поставил кувшин с тёплым саке. За всё время он не обронил ни единого лишнего слова привета. Лишь поставив последнюю тарелку, он равнодушно поднял взгляд на Хэ Хань. В его глазах читалось понимание и проницательность, но он ничего не стал спрашивать — лишь слегка кивнул, а затем бесшумно развернулся и ушёл, полностью оставив пространство троим посетителям.
Вся трапеза прошла в тишине и неловкости.
За столом лишь Тан Цзин и Ло Цзыцзюнь кое-как поддерживали разговор, стараясь изобразить подобие мирной видимости. Они не смели касаться чувствительных тем и были вынуждены прибегать к пустяковой болтовне, чтобы заглушить тревогу в сердцах.
Хэ Хань сидел тихо и почти не произносил ни слова. Его взгляд то и дело падал то за окно, то на столовые приборы на столе, но ни разу не остановился на Ло Цзыцзюнь. Лишь когда Тан Цзин специально обращалась к нему и задавала пару вопросов, он сухо и беззвучно отзывался короткой отговоркой, не желая добавлять ни единого лишнего слова.
Когда ужин подошёл к концу, расстояние между тремя людьми не только не сократилось, но стало ещё более далёким, чем до того, как они сели за стол.
При выходе из ресторана они снова сели в машину Хэ Ханя, чтобы развезти всех по домам. Маршрут подразумевался сам собой: сначала отвезти Ло Цзыцзюнь, а затем Тан Цзин.
Машина плавно затормозила у дома Ло Цзыцзюнь.
Атмосфера в салоне мгновенно опустилась до точки замерзания, став пугающе тихой.
Ло Цзыцзюнь тихо произнесла: — Я приехала, — и протянула руку, чтобы медленно потянуть за ручку дверцы.
За секунду до того, как она толкнула дверь, она всё же не выдержала и бросила полный подавленных чувств взгляд — её глаза едва заметно метнулись к Хэ Ханю в зеркало заднего вида. Этот взгляд был быстр как иллюзия, лёгок как ветер, но в нём таилась неописуемая сложность, исчезнувшая в тот же миг.
Затем кончики пальцев Ло Цзыцзюнь слегка замерли. Она не обернулась и ничего не сказала, просто тихо толкнула дверцу и быстрым шагом вышла наружу.
В тот момент, когда дверь захлопнулась, последняя капля с трудом поддерживаемой лёгкости и мира в салоне окончательно испарилась.
Атмосфера стала ещё более застывшей и тяжёлой, чем в аэропорту, от неё буквально перехватывало дыхание. Молчание легло плотной, непроницаемой сетью, накрепко опутав обоих.
Тан Цзин глубоко вздохнула, силой подавляя поднимавшуюся внутри панику и тревогу, и попыталась искусственно вызвать непринуждённую обстановку, чтобы вернуть всё к состоянию притворства, будто ничего не произошло.
Она повернула голову к сидевшему за рулём Хэ Ханя и постаралась сделать голос мягким и естественным, добавив в него даже намёк на лёгкую улыбку: — Знаешь... пока я была в Гонконге, я ужасно по тебе скучала. Там столько работы по закрытию проектов, всё валилось в кучу, суета была такой, что вздохнуть некогда, и мы ведь так давно не сидели и не болтали по душам.
Она старательно улыбалась, пытаясь воссоздать теплоту долгожданной встречи, чтобы замазать трещину в их давно разрушенных отношениях.
Но стоило ей умолкнуть, как сидевший до этого молча Хэ Хань тихо произнёс:
— Тан Цзин.
Его голос прозвучал очень тихо, но исключительно чётко и весомо.
В одно мгновение вся притворная радость, всё напускное умиротворение, все намеренно игнорируемые трещины и вся самообманная стабильность разлетелись вдребезги от этих двух слов.
Хэ Хань держался за руль, долгое время храня молчание. Глядя перед собой, с бездонной темнотой на дне глаз, он излучал такой холод, что тот разил сильнее, чем в аэропорту.
Тан Цзин сидела на пассажирском сиденье, и её сердце тяжело колотилось о ребра, а дыхание сбивалось от мелкой дрожи. Она отчётливо предчувствовала — сегодня вечером с чем-то неизбежно придётся покончить.
И действительно, в следующую секунду Хэ Хань заговорил медленно, его низкий голос нёс в себе давящую, до потери воздуха холодную жёсткость, и каждое слово било прямо в цель.
— Почему в аэропорту ты не предупредила меня заранее, что Ло Цзыцзюнь тоже приедет?
Это был не вопрос. Это был допрос.
Тело Тан Цзин резко окостенело, а последние крохи напускного спокойствия на её лице мгновенно раскололись. Она резко повернула голову к Хэ Ханю, и в её глазах сначала отразилось изумление, а затем поднялась волна неукротимого гнева и обиды.
Её голос внезапно стал жёстким, сочащимся оскорбленной злостью и едва заметно дрожащим: — Цзыцзюнь? Она моя лучшая подруга, а ты — мой парень, я просто хотела, чтобы ваши отношения не были такими натянутыми, разве в этом есть что-то плохое?
Хэ Хань, я же просила тебя в моё отсутствие приглядывать за ней чуть-чуть, всего-то на месяц, всего по каким-то мелким рабочим вопросам — почему ваши отношения зашли в такой тупик?
Хэ Хань тяжело вздохнул в ответ, закрыл глаза, и в его голосе проступила нескрываемая усталость: — Опять это твое «ты думала»? Ты хоть раз спросила о моём мнении?!
Глаза Тан Цзин покраснели, и чем дальше, тем с большим нетерпением и спешкой она говорила: — Ты прекрасно знаешь, что она — самый дорогой мне человек в этом мире, и я до сих пор не понимаю, из-за какой помощи вообще могло что-то случиться, из-за чего вы могли докатиться до такого, до чего мы... докатились!
Она шла ва-банк, надеясь, что Хэ Хань не станет говорить правду до конца, надеясь, что эта тонкая бумага так и останется не порванной.
Хэ Хань наконец медленно повернул голову и посмотрел ей прямо в глаза.
Этот взгляд был холоден как лёд и глубок как море, лишённый малейшей тепла, полный бесповоротной решимости.
Он смотрел на неё, и его голос звучал пугающе тихо, но каждое слово ранило наотмашь.
— Тан Цзин, неужели ты... действительно ничего не замечаешь?
После этих слов воздух вокруг внезапно погрузился в мёртвую тишину.
В салоне было настолько тихо, что можно было расслышать дыхание друг друга, и даже завывания ветра за окном стихли.
Губы Тан Цзин мелко задрожали, не находя в силах вымолвить ни слова.
Не замечает?
Разве могла она не замечать.
Женская интуиция всегда отличалась жестокой точностью. С того самого момента, как она вышла из аэропорта и поймала взгляд Ло Цзыцзюнь, она всё поняла. И сразу же осознала, почему Хэ Хань шарахался от Ло Цзыцзюнь как от чумы, и почему на том конце провода Ло Цзыцзюнь запнулась, услышав предложение поужинать вместе.
Холодность и отстранённость Хэ Ханя, его рассеянность; игнорирование Ло Цзыцзюнь и невозможность скрыть раздражение; то, как Ло Цзыцзюнь не смела поднять глаз, но снова и снова украдкой бросала взгляды на Хэ Ханя — всё это не было обычной благодарностью или зависимостью.
Эти странные взгляды, слишком двусмысленная дистанция, нарочитое молчание... Она всё это видела, просто не смела думать, не хотела думать и тем более не решалась вдаваться в подробности.
Она отчаянно твердила себе, что это всё недоразумение, импульсивность, временный комплекс птенца у Цзыцзюнь, следствие сильного стресса у Хэ Ханя или просто её собственная мнительность.
Но в этот самый момент брошенный Хэ Ханем небрежный упрёк полностью стер в пыль весь её самообман.
Последняя крупица надежды в её душе погасла.
И даже в ту секунду в ней вдруг поднялось острейшее чувство раскаяния: зачем она тогда проигнорировала отказ Хэ Ханя и силой навязала ему Ло Цзыцзюнь? Почему тогда не расслышала усталость в словах Хэ Ханя? Почему не догадалась раньше по тому странному тону Ло Цзыцзюнь, когда та упоминала Хэ Ханя по телефону?
Глядя на её мгновенно побелевшее лицо, Хэ Хань не стал продолжать допрос — он лишь медленно опустил стекло.
Ночной холодный ветер ворвался в салон, разогнав часть духоты, но не сумев развеять тяжёлый груз на сердце. Он глубоко вздохнул, его профиль выглядел сурово и непреклонно, а голос звучал тихо, но настолько твердо, что не оставлял ни малейшего шанса на возвращение:
— Тан Цзин, давай на этом закончим.
Сердце Тан Цзин сжалось, словно его кто-то грубо стиснул в кулак, резко уйдя вниз от боли, от которой стало трудно дышать.
Хотя она давно всё предвидела и уже догадывалась о финале, но когда эти слова действительно слетели с губ Хэ Ханя, она всё равно не могла унять дрожь во всём теле.
Она резко подняла на него глаза. Её веки мгновенно покраснели, в глубине сверкнула влага, но она удерживала слёзы изо всех сил, упрямо отказываясь позволить им упасть.
Ей было уже всё равно, что именно произошло между Хэ Хань и Ло Цзыцзюнь, ей было плевать на собственное унижение и неловкость — в этот момент в её голове осталась лишь одна мысль: не потерять его.
Она приоткрыла рот, но голос охрип, испустив дрожь, близкую к мольбе, желая всё вернуть, откатить назад к исходной точке.
Однако нужные слова застряли в горле, и с трудом выдавилось лишь три слова, а всю сопутствующую правду она не смогла бы выговорить ни за что на свете.
— Это из-за...
Продолжение фразы повисло в воздухе, но оба прекрасно понимали всё без слов.
Глядя на то, как она борется со слезами, Хэ Хань почувствовал, как в его глазах промелькнуло нечто сложное, но смягчаться он не собирался — его настрой по-прежнему оставался холодным и трезвым.
— Всё началось не в одночасье, Тан Цзин, — медленно проговорил он, и его голос был спокойным до жестокости. — Трещина между нами появилась уже очень давно. Гордость, сдержанность, перфекционизм, нежелание уступать или показывать слабость... Мы слишком похожи и в то же время слишком чужие.
Ты слишком сильная, тебе вечно нужно соревноваться со мной: если я добиваюсь успеха, ты обязана быть ещё лучше; куда бы ни поднялся я, ты должна стоять выше. Все эти годы этой тайной борьбы... я ужасно устал.
Я тебя не обвиняю, и ты ни в чём не виновата, просто мы не подходим друг другу.
Ло Цзыцзюнь стала лишь детонатором между нами. С того момента, как ты раз за разом игнорировала мои чувства и силой заставляла меня заботиться о ней, не замечая моего состояния, было предопределено, что мы не сможем дойти до конца.
Давай остановимся на этом. Так будет лучше для обоих.
Слёзы Тан Цзин наконец заструились по щекам, но она продолжала отчаянно кусать губы, отказываясь позволить им пролиться. Она всё ещё хотела заговорить, попытаться всё исправить, заявить, что она может измениться, пойти на уступки, задвинуть гордость подальше.
Но она была Тан Цзин.
Гордая, независимая, никогда не склоняющая головы и никому не позволяющая унижаться снова и снова ради сохранения давно разбитых отношений.
Она глубоко вдохнула, силой загнав все слёзы обратно в глаза и по крупицам собирая остатки своей хрупкости и мольбы.
Когда она снова заговорила, её голос уже вернул себе хладнокровие, оставшись верным самой себе — с ноткой последней, присущей лишь Тан Цзин гордости и достоинства.
— Я поняла.
Эти три слова прозвучали легко, как дуновение ветра, но давили тяжестью, способной сокрушить всё на свете.
Сразу после этого она не бросила на Хэ Ханя больше ни единого взгляда — ни привязанности, ни попыток затянуть спор, ни вопросов.
Она просто протянула руку и уверенно толкнула дверцу машины.
Ночной холодный ветер мгновенно растрепал её волосы.
Выпрямив спину, она шагнула наружу.
Закрывшаяся дверь отрезала всю удушающую атмосферу и разбитые сердца внутри салона.
А заодно отрезала её десятилетние отношения с Хэ Хань.
Фигура Тан Цзин растворилась в ночной темноте, а Хэ Хань всё продолжал сидеть на водительском месте, долгое время не делая попыток сдвинуться с места.
В салоне всё ещё витал слабый шлейф её духов вперемешку с тягостной духотой, давившей на грудь камнем и не позволявшей вздохнуть полной грудью.
Он завёл мотор, но вместо того чтобы ехать домой, развернул машину и направился обратно к японскому ресторану Лао Чжо.
Заведение уже собиралось закрываться, и жёлтый мягкий свет одиноко освещал вход.
Лао Чжо словно заранее знал, что тот вернётся в одиночестве: ничего не спрашивая, он молча достал из-под стойки бутылку саке с двумя стеклянными стаканами и тихо устроился напротив.
Стопки наполнились, воздух наполнился чистым ароматом алкоголя.
Хэ Хань поднял стакан и осушил его в один глоток.
Ледяная жидкость обожгла горло, не принеся ни капли тепла, а лишь сделав колющую боль в груди ещё более отчётливой.
Десять лет.
С момента знакомства и плечом к плечу, от взаимного восхищения до привычки — они с Тан Цзин прошли слишком долгий путь.
Даже если он лучше кого-либо понимал, что им не суждено дойти до конца; даже если бессчётное число раз Тан Цзин бессознательно отмахивалась от его чувств, заставляя его взваливать на себя непосильный груз как нечто само собой разумеющееся.
Но когда эти четыре слова — «давай на этом закончим» — наконец слетели с губ, ему всё равно было паршиво.
Это была не пронзающая душу боль или истерика, а пустое, выжатое изнутри давящее чувство, застрявшее на самом дне и не желающее рассеиваться.
Лао Чжо молча составлял ему компанию за выпивкой, безмолвно слушая его обрывистые, редкие реплики.
Лишь когда Хэ Хань опустошил уже не одну стопку и его состояние чуток отпустило, Лао Чжо негромко заговорил — ровным и спокойным голосом: — На самом деле я понял ещё давным-давно: вы с Тан Цзин не дойдёте до конца.
Хэ Хань поднял на него глаза.
— Вы в некоторых вещах донельзя похожи: такие же гордые, такие же упрямые, оба не умеете уступать и привыкли прятать переживания за фасадом безупречности.
С этими словами Лао Чжо опустил голову и сделал небольшой глоток саке: — Такие люди могут быть партнёрами, соперниками, родственными душами, но никогда — долговечными возлюбленными.
Хэ Хань промолчал, легко потирая пальцами стенку стакана.
Лао Чжо бросил на него взгляд, и тон его внезапно изменился, став прямым и резким: — Этот разрыв случился раньше, чем я предполагал. Тан Цзин вечно поручала тебе приглядывать за Ло Цзыцзюнь, и это, должно быть, остудило твоё сердце, но вряд ли стало причиной оборвать всё так быстро. Хэ Хань, скажи честно — неужели дело в том, что появилась новая ситуация?
http://bllate.org/book/25230/3007029
Готово:
