На третий день после взрыва Гу Линьчжи получил незнакомый номер на съёмочной площадке. Он секунд пять смотрел на экран, прежде чем нажать на вызов.
— Алло, это Янь Дунъян. Прошу прощения, я говорю с господином Гу Линьчжи?
Голос собеседника звучал хрипло и устало, словно тот не спал уже много дней.
Дыхание Гу Линьчжи замерло на мгновение:
— Это я… — выговорил он, и глубоко на дне души бушующим потоком поднялось недоброе предчувствие. — Я Гу Линьчжи.
На том конце провода воцарилась полусекундная тишина.
— Здравствуйте, — произнес Янь Дунъян. — Я учитель и коллега Ле Юя. В графе экстренных контактов у Ле Юя был записан ваш номер, поэтому я позвонил вам. Вы ведь знаете о взрыве, который произошел в Хуацзине три дня назад? Ле Юй тогда тоже там находился. Его вытащили, но он тяжело ранен и сейчас находится на лечении в больнице Хуа.
Когда эти слова сорвались с губ, Гу Линьчжи так и замер на месте — он перестал слышать даже завывание ветра.
— Когда его обнаружили, он долгое время был придавлен стальной балкой.
— Сейчас он все еще в палате интенсивной терапии, в коме. Жизненные показатели вроде бы стабилизировались, но…
Янь Дунъян не договорил.
Но Гу Линьчжи все понял.
— Учитель, я приеду, прошу вас… прошу вас… — Гу Линьчжи сорвался на слезы, не зная, что еще сказать.
— Я знаю. Я буду здесь, я буду неотлучно находиться рядом с ним.
После завершения звонка Гу Линьчжи долго не шевелился. Человеческий гул на площадке, прожекторы, рабочий процесс съемок — все это отодвинулось невероятно далеко. Он знал только одно.
Тот, кого он тайком любил больше десятка лет, все еще жив.
Он нужен ему.
Гу Линьчжи отпросился у съёмочной группы только после того, как отснял один длинный дубль.
Сцена вышла великолепной: эмоции точные, финал чистый, оператор даже невольно показал большой палец. Ассистент как раз собирался протянуть ему воду, но Гу Линьчжи сначала снял гарнитуру и тихо бросил пару слов второму режиссёру.
Второй режиссёр опешил, а затем повернулся на поиски главного режиссёра. Когда тот подошел, Гу Линьчжи уже переоделся в повседневную одежду, перекинув куртку через руку, и выражение его лица ничем не отличалось от обычного.
— Ты хочешь взять отгул? — спросил режиссёр.
— Да, — кивнул Гу Линьчжи. — Мне нужно уехать на несколько дней.
Режиссёр не ответил сразу, только посмотрел на него. Все в киноиндустрии знали, что Гу Линьчжи — известный трудоголик. Мог стоять перед камерой с сорокаградусной температурой и выдавать сцену с первого дубля, снимался в экшене на тросах с растянутыми связками, никогда не просил внеплановых отгулов и почти не жаловался на усталость.
Если такой человек сам заикался об отгуле, значит, случилось что-то серьезное.
Режиссёр помолчал пару секунд, смягчив тон:
— Что произошло?
Гу Линьчжи не стал вдаваться в подробности, бросив лишь:
— Дома кое-что случилось, мне нужно вернуться и разобраться.
Произнося это, он держался невероятно спокойно, но это было не то привычное, легкое спокойствие человека, держащего всё под контролем, а скорее такое, при котором он изо всех сил задавливал эмоции внутри себя, тщательно контролируя даже собственное дыхание.
Режиссёр еще немного поглядел на него и в конце концов не стал допытываться, лишь похлопал по плечу:
— Иди. Будь осторожен в дороге, а съемки здесь я прикрою.
Гу Линьчжи тихо поблагодарил его и повернулся, чтобы покинуть площадку. Сяо Хундоу подбежал с двумя чемоданами:
— Брат Линь, билеты заказаны, вылет в четыре, нам пора ехать в аэропорт.
Гу Линьчжи:
— Хорошо. Вернувшись, зайди в студию, свяжись с арендодателем насчёт продления договора, а когда разберешься — свободен, можешь отдыхать. Я на это время останусь в больнице Хуа, как всё улажу — свяжусь с тобой.
Маленький помощник осторожно спросил:
— Брат Линь, а кто в больнице?
Гу Линьчжи улыбнулся:
— Мой сокурсник, не спрашивай, ты его не знаешь.
Сяо Хундоу кивнул, понимая нрав своего шефа, и больше не стал расспрашивать.
Когда самолет приземлился в Хуацзине, уже стемнело. Гу Линьчжи почти всю дорогу до больницы проделал в спешке.
Освещение у палаты интенсивной терапии было холодным, мертвенно-белым и тихим, в коридоре раздавался лишь негромкий гул аппаратов, казалось, даже звуки собственных шагов здесь были излишни. В тот момент, когда он остановился за дверью, до него впервые по-настоящему дошло, что это не какое-то крупное происшествие из новостей, а суровая реальность, вторгшаяся в его собственную жизнь.
В другом конце коридора кто-то стоял. На виске белел пластырь, фигура высокая и статная, плечи и спина прямые, образ аккуратный и подтянутый; даже несмотря на легкую бледность лица, это не могло скрыть присущую человеку, привыкшему к долгим годам жизни под колоссальным давлением, невозмутимость.
Он, должно быть, и есть Янь Дунъян.
Гу Линьчжи подошел и протянул руку в сдержанном, вежливом жесте.— Здравствуйте, вы, должно быть, учитель Янь? Я Гу Линьчжи, я... друг Ле Юя.
Янь Дунъян пожал ему руку, на мгновение задержав взгляд на его лице.
Он видел Гу Линьчжи впервые. Первое впечатление, которое тот произвел, — это мужчина с очень сильным ощущением юношеской легкости. Стройная фигура, чистые черты лица, но при этом невероятно глубокий взгляд. Казалось, это человек, которого слишком рано заставили научиться выносить непосильный груз: внешне совсем молодой, внутри он уже был донельзя закаленным, спокойным и сдержанным.
— Я учитель и коллега Ле Юя, — Янь Дунъян сделал небольшую паузу и добавил: — А также один из ответственных за дело о взрыве в полицейском управлении.
Гу Линьчжи кивнул, не став пускаться в дежурные любезности, и перевел взгляд через него на плотно закрытую дверь палаты интенсивной терапии.
— Как сейчас... обстоят дела у Ле Юя?
В тот самый момент Янь Дунъян внезапно осознал, что стоящий перед ним человек — вовсе не просто пришедший навестить больного близкий или друг, а тот, кого насильно втянули в эту катастрофу, хотя он даже не приблизился к разгадке правды.
Янь Дунъян глубоко вздохнул и заговорил очень тихо:
— Он еще не вышел из критического состояния. Серьезные ушибы, слишком долгое кислородное голодание, сейчас держится на аппарате искусственной вентиляции легких. По словам врачей... нужно сначала продержаться эти несколько дней.
Гу Линьчжи ничего не ответил. Он просто стоял там, больше не отводя глаз ни на секунду, словно пытаясь выжечь в памяти очертания этой двери. Прошло довольно много времени, прежде чем он тихо произвел:
— Я понял. Спасибо, что рассказали мне.
Голос Гу Линьчжи звучал спокойно, но в нем крылась непоколебимая решимость не отступать и нести свой крест до конца. Он стоял у смотрового стекла — совсем близко, почти прижимаясь к нему лицом. Он стоял тихо, словно защищая для человека внутри невидимую границу, которую никто не должен был нарушать.
Ночь уже выдалась глубокой.
В больничном коридоре раздавались лишь редкие шаги, а в воздухе висел особый запах, в котором смешались больничный антисептик и накопившаяся усталость. Янь Дунъян прислонился к стене и вкратце пересказал ход событий: начиная с допроса в полицейском управлении, срабатывания сигнализации и самого взрыва и заканчивая тем, как Цзи Леюй оказался в ловушке, а поисково-спасательная операция затянулась.
Он намеренно опустил слишком многие детали, оставив лишь то, что было необходимо.
Гу Линьчжи молча слушал, изредка кивая, но его взгляд неизменно был прикован к какой-то одной точке, словно он запечатывал каждое слово в своем сердце, не позволяя эмоциям выплеснуться наружу.
— Вот в общем-то и всё, — закончил Янь Дунъян.
Его голос только затих, как с другого конца коридора донесся тихий шелест пластикового пакета.
Ли Ичэнь приближался, неся в руках два простых контейнера с едой. Его шаг был неторопливым, но уверенным. Заметив Янь Дунъяна, он сначала убедился, что лицо мужа выглядит нормально, и лишь затем поставил пакет на скамью.
— Вы ведь оба еще ничего не ели, — его тон был естественным, будто он находился дома.
Янь Дунъян отозвался на слова мужа, а затем повернулся к Гу Линьчжи:
— Это мой супруг, Ли Ичэнь.
— Здравствуйте, — Ли Ичэнь кивнул Гу Линьчжи с мягкой улыбкой. — Я родственник Дунъяна.
— Гу Линьчжи, — тот немедленно поднялся и вежливо произнес: — Спасибо, что специально принесли еду.
Ли Ичэнь протянул ему контейнер:
— Не церемоньтесь, здесь трудновато купить что-то горячее.
Янь Дунъян взял свою порцию и ничего больше не сказал, но при этом привычным движением помог Ли Ичэню аккуратно сложить оставшийся пакет. В этом жесте не было показной нежности, но он казался донельзя отточенным, словно подобное повторялось бесчисленное количество раз.
Гу Линьчжи опустил голову и открыл контейнер, но есть сразу не стал.
Он заметил, как Ли Ичэнь сел рядом с Янь Дунъяном и тихонько напомнил тому сначала выпить немного супа, а когда тот нахмурился, незаметно подвинул в сторону острую закуску.
Эти мелочи были до боли привычными — настолько привычными, что напоминали негласное соглашение, отточенное за долгие годы.
Гу Линьчжи вдруг осознал, что на самом деле редко кому-то завидовал. Но в тот момент он отчетливо почувствовал, как в груди зародилось странное, тонкое чувство — не ревность, а почти нежная тоска.
Кто-то может появиться после хаоса и совершенно естественным образом остаться рядом.
Он опустил глаза и наконец сделал первый укус уже чуть остывшей еды, но выражение его лица стало еще более одиноким, чем прежде.
Янь Дунъян бросил на него взгляд и ничего не сказал. То, что выпало на долю этого юноши, — это не только последствия страшной аварии, но и горькое осознание несбывшихся надежд.
http://bllate.org/book/24207/2800490
Готово:
