Янь Цзюньюй совершенно не заинтересовался этим, отбросил вещи в сторону и принялся рыться дальше прямо на постели. На резной кровати с балдахином изначально было много маленьких выдвижных ящичков, которые использовались вместо книжного шкафа. Он открывал их один за другим:
— Ты не прячешь здесь еду?
— Кто же прячет еду в постели?
— Я, например, — с абсолютно невозмутимым видом заявил Янь Цзюньюй. — В следующий раз позову тебя поиграть на моей кровати, у меня там столько припасов припасено!
— Выходит, если город продержается в осаде целый месяц, ты всё равно не останешься без продовольствия? — улыбнулся Сяо Цзинъянь.
— Месяц — это ты преувеличил, а вот полмесяца — запросто.
Заговорив об этом, Янь Цзюньюй страшно гордился собой и тут же презрительно покосился на покои наследного принца:
— Почему у тебя вообще нет никакой еды?
На самом деле, если бы ему действительно захотелось поесть, стоило лишь подать голос, и дворцовые служанки тут же всё принесли бы. Но Янь Цзюньюй, словно в детстве, когда он воображал полог кровати походным шатром на границе, воспринимал всё это как увлекательную игру и звать чужих людей не собирался.
— Прошу прощения, угостить тебя особо нечем, — улыбаясь, посмотрел на него Сяо Цзинъянь. — Есть лишь одно нехитрое блюдо, попробуй.
— Какое ещё блюдо? — Янь Цзюньюй как раз собирался переспросить, как вдруг перед глазами у него потемнело — Сяо Цзинъянь уже склонился и поцеловал его. Окончательно растерявшись от этого поцелуя и чувствуя себя совершенно опьяненным, он услышал в ответ с лёгкой усмешкой:
— Как раз-таки я сам.
Янь Цзюньюй обладал чистой и наивной душой, а потому ему и в голову не приходило, насколько двусмысленным был его ночной визит в покои наследного принца. Сам он об этом даже не задумывался, а Сяо Цзинъянь не спешил ему напоминать — он терпеливо подыгрывал, чмокнул его в гупы, но тут же отстранился, не пытаясь продолжать.
Однако Янь Цзюньюй уже рассердился.
— Ты... — он ткнул в Сяо Цзинъяня пальцем, но не смог подобрать подходящих слов для упрёка, и возмущённо выпалил: — Я вспомнил о тебе только потому, что увидел луну!
Сяо Цзинъянь, к удивлению, прекрасно его понял.
— Я знаю, — с улыбкой произнёс он. — Чистое сердце Сяо Яня озарено беспримесным льдом, это я повёл себя излишне дерзко.
Его глаза были прекрасны, как горная дымка в тумане, а взгляд излучал такую искренность, что стоило ему сосредоточенно посмотреть на человека, как у того начинало кружиться голову от охватившего трепета, заставляя чувствовать себя везучейшим существом на свете. Под этим пристальным взглядом Янь Цзюньюй почувствовал себя неуверенно и пробормотал:
— Какое ещё чистое сердце, ничего подобного...
— Ладно, просто Сяо Янь не мог уснуть посреди ночи, вышел прогуляться и случайно забрёл ко мне, верно?
— Именно так, — Янь Цзюньюй попытался придать голосу грозный вид, но внутренне дрожал, продолжая упорствовать: — Я просто шёл мимо и заглянул проверить, спишь ты или нет, вовсе не собирался приходить специально.
— Конечно, конечно, — улыбаясь мягкой улыбкой, Сяо Цзинъянь смотрел на него. — Спасибо, что заглянул ко мне по пути, Сяо Янь.
Янь Цзюньюй из тех людей, с которыми лаской можно добиться большего, чем силой. Услышав такие слова, он ничего не смог поделать, лишь фыркнул и снова принялся возиться с вещицей, которую откопал в ящике. Всё остальное было неважно, но там оказалась головоломка из червонного золота о девяти кольцах — чрезвычайно занятная вещь, которую он никак не мог разъединить и с которой теперь завёл настоящий спор. Сяо Цзинъянь даже не думал ему помогать: прислонившись к парчовым матрасам и вышитым подушкам, он лениво наблюдал за ним.
Обычно у Янь Цзюньюй был на редкость лёгкий и ровный нрав, но сейчас, неизвестно почему под этим взглядом, он почувствовал странное беспокойство. Лицо его загорелось, ладони вспотели, и он воинственно рявкнул:
— Эта штука совсем не интересная!
Сяо Цзинъянь рассмеялся.
— Я вдруг кое-что понял.
— Что ещё? — Янь Цзюньюй даже не поднял головы.
— Сяо Янь всегда так боится, когда я его целую, а сегодня вот снова заподозрил, что у меня кто-то наложницей ночует... Испугался собственной тени... — он постепенно подался вперёд, с улыбкой в уголках рта, разглядывая губы Янь Цзюньюя или же просто рассеянно вдыхая аромат у его ворота, и внезапно поднял глаза: — На самом деле Сяо Янь ведь всё понимает?
Янь Цзюньюй испугался так, что даже заикаться начал:
— З-за что ещё понимает?
— Понимает, какие именно дурные мысли у меня на уме насчёт Сяо Яня.
Эти слова попали прямо в цель — разве мог Янь Цзюньюй не понять их смысл? Его лицо тут же вспыхнуло огнем. Но он всё равно упрямо держал марку:
— Ничуть я не боюсь!
Сяо Цзинъянь с улыбкой в глазах смотрел на него:
— Правда не боишься?
— Совсем не боюсь.
На самом деле, если бы Сяо Цзинъянь действительно задумал недоброе, Янь Цзюньюй бы уже попался на крючок. Он был немного похож на лесного зверька: когда вы ещё не знакомы, стоит лишь чуть-чуть приблизиться, как он тут же убегает, но когда он начинает полностью доверять тебе — стоит только гладить его по шерсти, и удастся добиться чего угодно.
Янь Цзюньюй, очевидно, тоже это понимал, но слова уже слетели с языка и вернуть их было нельзя, поэтому он смотрел на него со всё возрастающим напряжением.
Сяо Цзинъянь с улыбкой потрепал его по волосам:
— Тогда почему Сяо Яню не нравится, когда я его целую?
Загнанный этим вопросом в тупик, Янь Цзюньюй выдавил из себя:
— Почему это не я целую тебя?
Он задал этот вопрос с таким видом, будто за ним стояла вся правота на свете, что заставило Сяо Цзинъяня громко рассмеяться.
— Чего ты смеёшься?
— Вспомнил одну шутку, — с сияющей улыбкой глядя на него, произнёс Сяо Цзинъянь. — Говорят, одна домашняя девочка побежала жаловаться матери: «Кузен меня поцеровал». Госпожа испугалась до смерти и говорит: «Этот негодяй совсем распоясался, куда это годится! Ты ведь не осталась в обиде?» А девочка гордо отвечает: «Ничуть не в обиде. Я тут же поцеловала его в ответ, да ещё и в убытке не осталась — сверху парочку заслужила».Раньше подобные сальные шутки отпускали лишь Ао Цзи и его приятели, а Сяо Цзинъянь всегда слушал их с равнодушным видом. Янь Цзюньюй никак не ожидал, что и он может такое сказать. Поначалу он слушал внимательно, но, дослушав до конца, мгновенно вспыхнул.
— Ты тоже рассказываешь пошлые шутки… Ты, ты…
Он долго пытался выговорить, но так и не решился произнести это слово. Сяо Цзинъянь, видя, как он мучительно подбирает слова, с усмешкой подсказал за него:
— Пошлые?
Янь Цзюньюй всё ещё не решался повторить это вслух, а лишь сердито уставился на него.
Сяо Цзинъянь рассмеялся. Он протянул руку, коснулся лица Янь Цзюньюя и, улыбаясь, проговорил:
— Когда я целую того, кто мне дорог, мне на ум приходит шутка, и я хочу поделиться ею. Это всё равно что увидеть лунный свет и захотеть тут же встретиться с любимым человеком — чистое сердце, разве может здесь быть что-то пошлое?
Выглядел он расслабленным и беспечным, но взгляд его был полон такой искренности, что проникал в самую душу. Янь Цзюньюй смутился под этим пристальным взором и тихо прошептал:
— Тогда закрой глаза.
Сяо Цзинъянь послушно закрыл глаза. Даже в полумраке его черты лица казались поразительно прекрасными. Янь Цзюньюй чувствовал себя юным охотником, впервые зашедшим в дремучий лес: он хотел подстрелить лишь оленя, а вместо этого неожиданно заполучил дракона. Это могучее и грациозное создание, даже кротко лежащее перед ним, вызывало чувство растерянности — он просто не знал, с чего начать. Поколебавшись, он в конце концов решил для начала просто коснуться его лица.Сяо Цзинъянь тронул уголки губ. Эта улыбка до боли напоминала ту, что была в день, когда он напился — в ней читалось абсолютное доверие. Сердце Янь Цзюньюя мгновенно оттаяло, и он не удержался и подался ближе.
— Не двигайся.
— Хорошо.
Он осторожно поцеловал Сяо Цзинъяня в щеку. Заметив, что тот не открывает глаз, он осмелел еще больше и, подражая тому, как тот делал это раньше, опустился ниже и нашел его губы.
Поцелуй юноши был совершенно бессистемным, неуклюжим и дерзким, но отвага его заслуживала похвалы. Сяо Цзинъянь не хотел гасить этот пыл и очень нежно отвечал на его ласки. Вероятно, это придало Янь Цзюньюю уверенности: он вошел во вкус, постепенно подался вперед и обвил руками талию Сяо Цзинъяня.
Сам того не понимая, Янь Цзюньюй почувствовал жар, словно что-то вокруг было не так. Он еще не успел сообразить, в чем именно дело, как вдруг ощутил крепкое объятие: Сяо Цзинъянь протянул руку, обхватил его за талию и с удивительной легкостью перевернул, прижав к постели всем телом.
Сердце Янь Цзюньюя на миг замерло. Тело, нависшее над ним, было стройным и прекрасным, но принадлежало уже взрослому юноше. Куда бы ни падали его руки, везде ощущалась упругая и крепкая грудь, а также гибкий стан. От этого веяло опасностью дикого зверя, против которого не существовало никаких средств защиты.— Не надо… — он услышал собственный голос, полный смятения, хотя сам не понимал, от чего именно пытается отговорить.
Но Сяо Цзинъянь не предпринял дальнейших действий. Он лишь удерживал Янь Цзюньюя, словно хищник, прихвативший добычу зубами, но пока не собирающийся её поглощать.
В полумраке он смотрел на Янь Цзюньюя, и его глаза, подобные звёздам, светились улыбкой. Под этим взглядом Янь Цзюньюй постепенно успокоился.
Ответ, от которого он всё это время уклонялся, казалось, неудержимо всплывал на поверхность. На самом деле Янь Цзюньюй всегда знал, что это за ответ, просто не хотел признавать его.
— Я очень умный, всему могу научиться, — его лицо горело, даже кончики ушей пылали, но тон был предельно серьёзным. — Ты должен дождаться меня.
— Хорошо, я буду ждать тебя.
Словно натянутая струна, наконец ослабла, и Янь Цзюньюй почувствовал, как у него на душе стало легче. Только он собрался выдохнуть с облегчением, как вспомнил об одном важном деле.
— И не позволяй никому ложиться с тобой в постель.
— Хорошо, никому не позволю, — Сяо Цзинъянь с улыбкой смотрел на него. — Только Сяо Яню.
От этого взгляда Янь Цзюньюй покраснел. Он боялся, что тот начнёт смеяться над его ревностью, поэтому продолжал сохранять невозмутимый вид, но, избавившись от тяжёлого груза на сердце, невольно начал клевать носом, и глаза сами собой стали закрываться.
— Я пообещал Сяо Яню так много всего, может ли Сяо Янь пообещать мне одну вещь?
— О чём ты?
— Ночь уже поздняя. Можно мне лечь спать, обнимая Сяо Яня?
***
Янь Цзюньюй тихо лежал в пологе кровати. Он вёл себя непривычно покладисто, позволяя Сяо Цзинъяню обнимать себя, словно какую-то игрушку, и положив подбородок ему на плечо.
На самом деле он очень хотел спать, но, то ли из-за непривычного места, то ли ещё по какой причине, уснуть никак не мог.
— В детстве я притворялся больным, чтобы обмануть отца, потому что знал: тогда он останется со мной играть, — он сам не понял, почему вдруг вспомнил об этом, и прошептал Сяо Цзинъяню: — Отец превращал полог в палатку, мы играли в военные игры, и он тайком приносил мне много сладостей. А когда мама нас ловила, она отчитывала нас обоих.
Когда у маркиза Янь родился сын, ему было всего около двадцати, характер у него был открытый и весёлый. Он часто играл с сыном и передал Янь Цзюньюю все свои детские шалости.
Сяо Цзинъянь, казалось, ещё не спал — он лишь тихо отозвался: — Угу.
В императорской семье не бывает отношений отца и сына, к тому же их сковывали церемониальные чиновники. Как бы император Циндэ ни любил его, всё всегда оставалось в рамках приличий, и у него не было таких тёплых историй, которыми можно было бы поделиться.– После того как мой отец отправился защищать границы, он почти не возвращался. Каждые его уходы я плакал. Когда мне исполнилось семь, он пообещал, что обязательно вернется к моему дню рождения, но так и не приехал. Я обижался на него несколько лет и решил, что больше никогда его не прощу...
Его голос затих, словно он оборвал историю на полуслове. Сяо Цзинъянь по-прежнему молчал, лишь сильнее сжал руки, прижимая к себе Янь Цзюньюй. Тело юноши еще не до конца сформировалось, он был хрупким, словно молокое дерево, которое можно переломить одним движением, и легонько подрагивал у него на груди. Его объятия были настолько крепкими и бесконечно теплыми, что слезы Янь Цзюньюй хлынули сами собой.
С малых лет Янь Цзюньюй не любил плакать. В детстве во время драк в частной школе — при его высоком происхождении, но полном разорении семьи и к тому же недюжинной силе — остальные дети не могли одолеть его и начинали обзывать сиротой, у которого нет отца. Когда об этом узнала мать, она проплакала всю ночь. С тех пор и до самого взросления он никогда и ни с кем не заводил разговоров о своем отце, даже с Ао Цзи. И дело было не в том, что за беседами о родителях никогда не заходила речь, просто ему всегда казалось, будто в горле застрял какой-то ком. Он знал, что у Ао Цзи твердый язык, но мягкое сердце, и если тот услышит, то непременно проникнется к нему жалостью. Однако это ничего бы не изменило, добавив лишь еще одного скорбящего человека.
Но почему-то — быть может, из-за прекрасного лунного света этой ночи, а может быть, потому что человек, обнимавший его, был самым нежным и любимым из всех, кого он знал, — он вдруг взял и выложил все так просто и естественно.
Сяо Цзинъянь терпеливо развернул его к себе и в тишине осыпал поцелуями. Слезы горчили на губах, но сам он целовал его так мягко, словно лепестки цветка.
– Юнь Лань говорит...
– Я знаю, – нежно, но твердо ответил Сяо Цзинъянь. – Я не проиграю, не умру и тем более не пропущу ни единого твоего дня рождения в будущем. Можешь не сомневаться.
– Ты должен сдержать слово, не обманывай меня.
– Хорошо.
Янь Цзюньюй немного смутился, вытер слезы о его воротник и зарылся лицом прямо в одежду. Увидишь Юнь Лань эту сцену, она, пожалуй, смертельно испугалась бы. То, что Наследный принц невероятно брезглив — секрет, известный во всем дворце; поговаривали, будто полы в Восточном Дворце чище, чем пороги любых других палат.
А сам Янь Цзюньюй даже не подозревал, сколь многое ему позволяют. Просто кое-как утерев лицо и зевнув, он тут же начал клевать носом.
– Мне не следовало тогда притворяться больным, – тихо произнес он, обращаясь к Сяо Цзинъяню. – Говорят, перед смертью люди всегда вспоминают близких. Мой отец, когда погиб в бою, наверняка тоже переживал обо мне.
На душе у Сяо Цзинъяня скребли кошки, и он погладил юношу по голове.
– Вовсе нет. Маленьких детей не проведешь, твой отец наверняка давным-шено все понимал, просто подыгрывал тебе.
Довольно долго после этих слов от Янь Цзюньюй не доносилось ни звука. Принц уже хотел было заглянуть, не давит ли тот слезы, но, опустив взгляд, увидел, что дыхание юноши ровное — он уже свернулся калачиком у него на груди и крепко спал. Сяо Цзинъянь невольно улыбнулся, аккуратно пододеяльник заправил под него и, обняв, тоже погрузился в сон.
***
Юнь Лань испокон веков вставала спозаранку.
Будучи главной дворцовой служанкой Восточного Дворца, она обладала такой властью, что ее вполне можно было назвать первой после императора. Наследный принц терпеть не мог евнухов, поэтому все мелкие и крупные дела лежала на ее плечах. Работы у нее хватало с избытком, и поднималась она даже раньше чиновников, спесиво шедших на утренний доклад. Не успевал пробить час мао, как она уже стояла в галерее, наблюдая, как служанки и младшие евнухи подметают внутренние дворы, готовясь прислуживать пробуждению принца.
Стояла пора цветения османтусов. Пышное дерево золотого османтуса у галереи как раз распустилось в полную силу. Первые лучи рассвета падали на его листья, окрашивая их в глубокий, насыщенный бутылочно-зеленый оттенок. Во дворце любили делать бонсаи из нефрита, и листья османтуса обычно вырезали из черного нефрита, однако Юнь Лань считала, что нефрит неспособен передать саму душу этих листьев. У листвы османтуса имелась своя, неповторимая восковая текстура, и ее покойный отец говаривал, что точнее всего ее передает лишь особый сорт янтаря.
Обойдя дерево, она заметила стоявшего в тени Жун Хао. Говорили, что самой популярной пьесом в народе нынче была переправа У Цзысюя через заставу Чжаогуань, где он за одну ночь поседел. Хотя у Жун Хао не было столь кровавой родовой мести, как у У Цзысюя, прошлый вечер выдался тяжелым и для него. За ночь он заметно осунулся, что придало его облику еще больше раскованной и непринужденной элегантности — отчего дворцовые служанки, пожалуй, прониклись бы к нему еще большим сочувствием.
– Доброе утро, молодой господин Жун, – Юнь Лань отвесила церемонный поклон. – Собрались за утреннее чтение?
Жун Хао бросил на нее взгляд и горько усмехнулся:
– Ты вчера так ловко и толково наставляла Сяо Яня, к чему теперь эти разговоры?
– О, так молодой господин Жун жаждет услышать именно мои расспросы? – она посмотрела на него с абсолютно невозмутимым выражением лица. – Позвольте поинтересоваться, придумал ли молодой господин Жун способ справиться с требованием Сижуна выдать невесту? Оставил ли ваш хитрый план трех зайцев хоть какую-то лазейку для отступления, или же вы снова собственными руками отбили себе ноги?
Каждая ее фраза была острой, как клинок. Жун Хао не выдержал такого натиска и капитулировал:
– Ладно-ладно, давай поговорим нормально.
Юнь Лань отличалась легкостью нрава: заметив его настрой, она больше не стала допытываться. Не успела она сделать шаг в сторону, как Жун Хао окликнул ее вновь:
– Раз уж зашла речь о Манчжу, которая вышла из-под контроля, я действительно хотел бы посоветоваться с тобой...
Лицо Юнь Лань мгновенно помрачнело.
– Потому что я тоже вышла из Цзяофансы?
– О чем ты думаешь? – Жун Хао держался непринужденно и открыто. – Я просто хочу услышать твое мнение.
Он прекрасно знал, что Юнь Лань никогда попусту не рассуждает о государственных интригах. Даже вчера она раскрыла себя перед Янь Цзюньюй лишь затем, чтобы обозначить свой статус. Будучи верной соратницей Наследного принца, на чьи приказы та откликалась мгновенно, она лично опекала Янь Цзюньюй, когда тот впервые попал в Восточный Дворец. Теперь же, когда их отношения вышли на новый уровень, демонстрация своей проницательности перед юношей означала лишь одно: признание нового хозяина Восточного Дворца.
Разумеется, помогать ему Юнь Лань не собиралась и холодно бросила:
– Мое мнение таково: поищи другое место, чтобы поглазеть по сторонам.
– Почему это?
– Прошлой ночью Сяо Янь спал в Зале Сыхун. Если ты выйдешь и столкнешься с ним лицом к лицу, он от своей застенчивости еще больше смутится.
Вообще-то Жун Хао вовсе не отличался такой мягкостью характера, чтобы позволять какой-то танцовщице вить из себя веревки. Хотя Нэньсиское княжество нынче процветало, в годы основания династии оно шло рука об руку с императором Тай-цзуном через горы трупов и моря крови, заслужив бессмертные заслуги. Прошло всего около сотни лет, и хотя их потомки сменили мечи на кисти, боевой дух в их жилах все еще не угас.
Просто его душило глухое раздражение.
Манчжу была тщательно спланированной им долгосрочной скрытой пешкой, дочерью опального чиновника, отобранной в Цзяофансы. Сколько трудов было вложено — даже если не говорить о душевных силах. И вот теперь ему пришлось собственными руками рушить все плоды своих трудов, оказавшись в дураках после напрасных хлопот. Совершить такую глупость — значит стать посмешищем для окружающих. И ладно бы только это, но ведь его противником был тот самый Хэлянь! Стоило Жун Хао лишь представить, как сильно тот сейчас торжествует, как у него от злобы подступала к горлу кровь.
Поэтому он изо всех сил старался отыскать выход, чтобы не проиграть столь бесславно.
И надо же такому случиться, что в столь ответственный момент на нем висели и другие поручения. Вопросы сватовства пока отложили — там шла затяжная позиционная война, и придворные сановники еще не успели окончательно примкнуть к той или иной стороне. Больше всего досаждало то, что на него возложили обязанности по приему послов Пяти Племен. Как бы ни бушевала тошнота от досады, ему приходилось с раннего утра тащиться в посольский двор и общаться с этой толпой иноземцев. Когда Ши Бао влил в него несколько огромных чаш вина, Жун Хао как раз лихорадочно соображал, как бы откланяться и уйти, как вдруг перед ним возникла фигура в зловещей маске. Кто это мог быть, если не Хэлянь?
В глубине души Жун Хао был готов растерзать его голыми руками, но на лице изобразил еще более утонченную улыбку:
– Что, неужели принц Хэлянь тоже решил напоить меня допьяна?
– Не смею. Просто господин Жун принимал нас уже полмесяца, так что я поднимаю эту чашу, чтобы выразить почтение и искреннюю благодарность.
– Разве принц Хэлянь собирается пить прямо в маске?
Хэлянь охотно пошел навстречу и снял маску. Его густые золотистые волосы слепили глаза; хоть они были кое-как собраны в хвост, это все равно производило яркое впечатление. Жун Хао лишь молча уставился ему в глаза и осушил чашу до дна, не проронив ни слова.
А Ши Бао тем временем радостно ухмыльнулся:
– По правде говоря, то, как принимал нас господин Жун, не вызывает никаких нареканий — все было продумано до мелочей. Мне аж уезжать расхотелось.
Остальные тут же дружно закивали. Не успел Жун Хао и рта раскрыть, как Хэлянь с улыбкой заметил:
– На самом деле господин Жун предусмотрел не всё, кое-что он все-таки упустил.
– Что же именно? – наперебой зашумели окружающие.
– Слышал, южные драмы Великой Чжоу славятся больше всего, но мы провели здесь полмесяца, а так ни одной и не услышали.
– Тьфу ты, разве не говорили, что на прощальном пиру будут петь? Как же принц Хэлянь забыл, – широко улыбнувшись, бросил Ши Бао. – К тому же, чего ради слушать эти драмы? Только тошнотворно тянут заунывные мотивы, одно расстройство.
– Глава Ши заблуждается. В драмах порой кроются превосходные тексты.
– И что за тексты?
– Взять хотя бы популярную ныне пьесу У Цзысюй. Последние несколько строк куплетов крайне любопытны.
Хэлянь словно бы улыбался Ши Бао, но взгляд его был прикован к Жун Хао. Прочитав нараспев:
– Молва гласит: берешь щит да копье, затеваешь распрю сам с собой. Плотник сам мастерит колодки для собственных рук, нечего смеяться над шелкопрядом, запутавшимся в коконе.
***
Янь Цзюньюй был невероятно счастлив. Проспав в покоях принца до самого рассвета, он тайком ускользнул обратно. На удивление, по дороге ему не встретилось ни единой души, а когда он вернулся в Зал Сыхун, все уже были на месте. Он украдкой покосился на Наследного принца и обнаружил, что тот тоже смотрит на него. Уголки губ принца тронула улыбка, и между ними установилось молчаливое понимание, от которого Янь Цзюньюй снова слегка порозовел.
За чтением книг незаметно пролетел день. Во второй половине дня Янь Цзюньюй как раз упражнялся в каллиграфии, как вдруг в комнату вихрем ворвался разъяренный Жун Хао. Лицо его побелело от гнева, он не произнес ни слова и, обведя всех бешеным взглядом, внезапно схватил меч Ао Цзи, выхватил его из ножен и со всего маху отсек угол собственного письменного стола.
– Браво! – восхищенно воскликнул Ао Цзи, поддразнивая его: – Настоящий тебе Цзяндунский большеглазый разбойник!
В этой фразе крылся двойной смысл: во-первых, она отсылала к историческому эпизоду, когда Сунь Цзюань разрубил стол своим мечом; во-вторых, каждый знал, что довести Жун Хао до такого исступления мог лишь сижунский принц Хэлянь, у которого как раз были светло-зеленые глаза и золотистые волосы — сравнение оказалось поразительно метким.
Однако Жун Хао было не до шуток. Яростно стиснув зубы, он процедил:
– Если я не отомщу за эту обиду, не бывать мне человеком!
– Обладай ты такой решимостью раньше, не проиграл бы столь жалко, – произнесла Юнь Лань, внеся в комнату чай и услышав его слова.
– Что вы имеете в виду, Ваше Высочество? – Жун Хао, снедаемый амбициями, устремил взгляд на Сяо Цзинъяня, явно горя желанием совершить великие дела и ожидая лишь приказа принца, чтобы как следует схлестнуться с сижунцами.
http://bllate.org/book/24197/2798393
Готово:
