— Ао Цзи, — Ао Цзи усмехнулся с напускным цинизмом, — ты не застал те времена, когда мы были молоды, вот теперь и не можешь разобраться, что к чему.
Характер Янь Цзюньюя был таков, что в другое время он обязательно стал бы расспрашивать дальше, но сейчас, услышав это, он лишь застыл на месте, погрузившись в собственные мысли.
В последние дни Наследный принц вел себя так, будто ничего не произошло, и относился к нему, как и прежде. Однажды вечером, когда они допоздна занимались чтением, подали десерт — корень лотоса с османтусом. Сяо Цзинъянь, не задумываясь, протянул кусочек в сторону и позвал:
— Сяо Янь.
Янь Цзюньюй на самом деле хотел этого лакомства, да и принять угощение из рук принца тоже хотел, но сдержался. Он притворился, что ничего не слышит, и продолжил пристально смотреть в книгу.
В кабинете воцарилась гнетущая тишина. Даже Юнь Лань почувствовала неладное и беспомощно посмотрела на Янь Цзюньюя. Тот прекрасно понимал: по всем правилам он не имел права делать вид, будто не слышит принца, ведь он был его компаньоном в учебе, а компаньон обязан повиноваться Наследному принцу.
Даже если он злится.
Однако принц ничего не сказал, лишь спокойно опустил руку и продолжил чтение. Вечером, вернувшись после умывания, Янь Цзюньюй обнаружил у себя в комнате тарелку с тем самым корнем лотоса.
Было уже поздно, все спали, и лишь в Зале Сыхун горел свет — он знал, что там принц всё еще читает книги. Янь Цзюньюй забрался на подоконник и, глядя на свет в окне Зала Сыхун, при свете луны в одиночестве съел весь десерт.
С самого детства многие называли его глупым, но Государыня-бабушка Янь всегда защищала внука, говоря, что он не глупый, а упрямый, словно маленький теленок: встретит препятствие — и обязательно будет бодаться, пока не победит. Мог даже с деревом затеять спор и не успокоился бы, пока не заставил бы его склониться.
Но разве может человек заставить дерево склониться?
Четырнадцатого числа восьмого месяца, в канун Праздника середины осени, наступило время сбора нового урожая. По старой традиции Великой Чжоу, император ежегодно должен был символически участвовать в сельскохозяйственных работах. Разумеется, во время сбора урожая выезжать далеко за пределы дворца было невозможно. На юге Императорского дворца располагались личные поля, которыми обычно ведал Дворцовый приказ. В пору жатвы император должен был прийти туда, осмотреть урожай, а собранное зерно отправить в родовой храм для жертвоприношений — это означало, что император не забросил дела государства и предки могут быть спокойны.
В прошлые годы Император Циндэ ездил туда лично, но в этом году он сослался на болезнь и отправил вместо себя Наследного принца. В глазах сановников это стало еще одним подтверждением того, что преемник престола уже фактически укрепился в своей власти.
Рано утром Янь Цзюньюя поднял Ао Цзи. Впрочем, Янь Цзюньюю и самому было любопытно — как-никак, он был отпрыском знатного рода и никогда не видел, как выращивают хлеб. Прибыв на императорские поля вслед за принцем, он увидел золотистое море колосьев. Дождавшись, пока принц завершит ритуалы жертвоприношения Небу, Земле и духам предков, он потихоньку подошел потрогать пшеницу и тут же укололся.
— У колосьев есть колючки, — удивленно сообщил он Ао Цзи.
— Это называется ости, — недовольно буркнул Ао Цзи.
— Ого, ну и компаньон в Восточном Дворце! Даже пшеницу в лицо не узнает, — злорадствовал Жун Хао. — Если цензоры узнают, засмеют до смерти.
Наследный принц взял инструмент, поданный чиновником из Министерства обрядов, срезал сноп пшеницы и передал его распорядителю ритуала. Дворцовые евнухи, ожидавшие у края поля, уже были наготове: по команде они принялись за жатву. Действовали они очень ловко, и через мгновение большая часть поля была убрана. Все они были одеты в парадные шелковые халаты — собирать в таком наряде пшеницу выглядело довольно нелепо.
— Столько пшеницы, неужели мы сможем поесть ее за обедом? — с любопытством спросил Янь Цзюньюй.
— Мечтай больше, — снова рассмеялся над ним Ао Цзи. — Эту пшеницу, кроме подношений в храме, будут раздавать приближенным сановникам. Они дорожат ею как сокровищем, используют для ритуалов предков, а кто, кроме Его Высочества, осмелится ее съесть?
Янь Цзюньюй невольно приуныл. К нему подошел Жун Хао и сунул в руку парчовый мешочек.
— Иди, поиграй с Юй Яньжанем.
В мешочке были золотые слитки в форме символов удачи и счастья, увесистые и тяжелые. Оказалось, это предназначалось для награждения евнухов. Янь Цзюньюй, схватив горсть, рассыпал их перед собой; маленькие евнухи тут же бросились собирать, а самые сообразительные начали бить челом и благодарить. Это напоминало кормление карпов кои в пруду.
— Эти евнухи каждый год готовы головы проломить друг другу ради этого, — холодно усмехнулся Ао Цзи. — Все хотят прислать своих приемных сыновей на сбор пшеницы.
— Какая почетная работа! У меня есть еще один мешочек, падай на колени — я весь его тебе отдам, — хихикнул Жун Хао. Он пользовался тем, что вокруг полно народу и Ао Цзи не посмеет его ударить.
Вернувшись после раздачи денег, Янь Цзюньюй все еще чувствовал себя не в своей тарелке. Люди внизу уже начали возиться с собранным зерном: молотили, перемалывали — конца этому было не видно. Он вернулся и встал за спиной принца, украдкой наблюдая за чиновниками.
Вдруг что-то коснулось его руки. Он опустил взгляд: это была целая, золотистая пшеничная веточка, еще с остями. Он поднял глаза на принца, но тот спокойно смотрел на поле, словно ничего не произошло.
Янь Цзюньюй немного поколебался, но любопытство взяло верх, и он принял подарок. На губах принца промелькнула улыбка, хотя лицо его оставалось бесстрастным.
Янь Цзюньюй начал крутить веточку в руках, вылущил зернышко, растер пальцами — оно рассыпалось в порошок. Только тогда он понял, зачем все эти люди возятся с урожаем. Он снова ткнул пальцем в ость и снова укололся.
— Игла против ости — это об этом говорят?.. — пробормотал он себе под нос.
— Не совсем так.
— А как тогда? — машинально спросил он.
— Нужно сказать: лишь когда узнаешь остроту пшеничной ости, начнешь сочувствовать нелегкому труду простого народа, — наставил его принц.
Янь Цзюньюй по неосторожности ввязался в разговор, и молчать было уже поздно. Он разозлился сам на себя, бросил пшеничную веточку и до самого обеда хранил гробовое молчание.
Когда пришло время обеда и они вернулись в Восточный Дворец, Янь Цзюньюй сел за стол вместе с Ао Цзи и другими. Только они приготовились есть, как появилась Юнь Лань в сопровождении служанок.
— О, неужели сама тетушка Лань пришла сервировать блюда? — Жун Хао лениво откинулся назад, уступая место, и добавил: — Не смею, не смею.
Юнь Лань, обычно отличавшаяся мягким нравом, даже рассмеялась от его наглости:
— Мечтай! Я тебя обслуживать не буду.
Говоря это, она открыла принесенный служанкой короб для еды. В сандаловом ларце оказалась самая обычная лапша, но сама чаша была изысканной — из того же ручжоуского фарфора с изображением дракона, что приносила кронпринцесса.
— Ешь, — она поставила чашу прямо перед Янь Цзюньюем. — Не смей оставлять, это к потере удачи.
Жун Хао принялся демонстративно жаловаться:
— Какая несправедливость, всё только Сяо Яню! Хоть бы нам немного отсыпали, тут двое раненых сидят, а нам ни крошки…
— Можете забрать мою порцию, — предложил Янь Цзюньюй.
— Нет-нет, я просто шучу. Мы ее ели, она совершенно безвкусная.
Но Янь Цзюньюй вдруг встал.
— Ты куда? — нахмурился Ао Цзи.
Я пойду ударюсь головой об дерево, — подумал про себя Янь Цзюньюй.
Войдя в Зал Сыхун, он увидел, что Наследный принц обедает. Входить вот так было крайне неприлично, но Янь Цзюньюй уже привык вести себя неподобающе. Он ничего не сказал и просто сел рядом.
Юнь Лань последовала за ним. Увидев эту сцену, она хотела рассмеяться, но сдержалась, спокойно расставила приборы и подвинула к нему чашу с лапшой. Янь Цзюньюй послушно опустил голову и принялся есть. Жун Хао был прав: лапша оказалась пресной и грубой, совсем не вкусной.
Принц уже закончил обед и вымыл руки. Янь Цзюньюй чувствовал, что тот смотрит на него — взгляд принца ощущался на спине, словно солнечный свет.
Под этим пристальным вниманием он необъяснимым образом почувствовал обиду, поэтому молча продолжал усердно жевать.
— Сяо Янь сейчас заплачет, — немного помолчав, негромко произнес принц.
— Нет, не заплачу, — поднял голову Янь Цзюньюй, возражая.
— Сяо Янь всё еще злится на меня?
Янь Цзюньюй опустил глаза, уходя от его взгляда.
— Нет.
— Тогда почему Сяо Янь не рад?
Янь Цзюньюй немного помолчал.
— Ты сказал, чтобы я был с тобой двенадцать часов в сутки, чтобы я узнал, кто ты на самом деле. Теперь я знаю.
— И кто же я?
— Жун Хао сказал, что мне не нужно пытаться понять Наследного принца, достаточно понять Сяо Юня, — Янь Цзюньюй поднял на него глаза. — Но я думаю, он не прав. Его Высочество — это ты, и Сяо Юнь — это тоже ты. Это неразделимо. Разве не так?
Взгляд принца на мгновение дрогнул, словно звездное небо в озере, в которое бросили камень, и отражение рассыпалось на мелкие осколки. Затем он рассмеялся.
— Ты прав.
Но Янь Цзюньюй не улыбнулся.
— Ао Цзи сказал, что я не застал времена, когда ты был маленьким, поэтому не знаю ничего о тебе, — он опустил глаза. — И я не застал те времена, когда ты был юным. Когда я встретил тебя, у тебя уже была кронпринцесса, и ты уже любил кого-то другого.
— И что с того?
Янь Цзюньюй не ответил на этот вопрос.
Он просто встал, а затем опустился на одно колено. Юношеская спина, тонкая и гибкая, напоминала изящный лук. Он склонил голову, так что выражения его лица было не разглядеть, слышен был только голос — почти дрожащий.
— Позвольте мне отправиться на границу, Ваше Высочество, — сказал он. — Я хочу последовать за Юй Яньжанем в Суйе, чтобы защищать город.
Сяо Цзинъянь долго молчал.
Послеполуденный солнечный свет, проникая через бумажные окна, освещал всё вокруг с пугающей четкостью. Этот свет падал на Зал Сыхун, на Восточный Дворец, на весь Императорский дворец. Говорят, что император — это дракон, а наследник — сын дракона. Но если бы в мире и правда существовали драконы, то, глядя сверху из облаков, этот огромный на вид дворец показался бы им крошечной клеткой.
Разве может существовать дракон, запертый в клетке?
Он был блестящим наследником с прекрасным лицом и благородным происхождением. Люди были очарованы его сиянием, и даже если им удавалось ухватить лишь малую частицу этого света, они приходили в восторг. Но у Янь Цзюньюя были удивительно чистые глаза, и Сяо Цзинъянь заметил это с первой же встречи. Его дерзость была безгранична: даже будучи вынужденным склонить голову, он тайком осматривался, в нем жило некое врожденное своеволие. Ао Цзи тоже заметил это, поэтому с самого начала догадывался, чем всё закончится.
А сердце юноши — самое чистое и искреннее, подобно мимолетному цветку: стоит чуть не уследить, и он уже разбит в кровь. Любить кого-то — значит либо получить всё, либо не брать ничего. Частицы его не обманут; ему нужен весь Сяо Цзинъянь, от Наследного принца до Сяо Юня, весь его свет и вся его тьма, ни крупицей меньше.
Потому что он отдал всё свое сердце, и если не получит того же взамен, то отправится на границу защищать город ради него.
Другие, узнав об этом, наверное, засмеяли бы его: в юности всегда есть такая нелепая самонадеянность — готовность отдать всё ради одной лишь шутки.
Но Сяо Цзинъянь не стал смеяться.
— Сяо Яню в этом году пятнадцать, верно?
— По «виртуальному возрасту» — шестнадцать.
— Когда кронпринцесса вошла во дворец, мне тоже было шестнадцать. В тот год в Столице выпал огромный снег, это была тяжелая зима, но мы в конце концов пережили ее, — он протянул руку и приподнял лицо Янь Цзюньюя, не удивившись, что уголки его глаз уже покраснели. — Она кронпринцесса, но не моя жена. В Восточном Дворце больше не будет других жен, и в будущем тоже не будет.
— Но кронпринцесса…
— Сяо Янь бывал на дворцовых банкетах?
— Бывал.
— Ты можешь сосчитать, сколько наложниц во дворце? Кто-то из них здесь ради славы семьи, кто-то — ради богатства и почестей, а кто-то просто восхищается Его Величеством. Все они хотят получить сердце императора.
— А что же император?
— У императора нет сердца, — сказал ему Сяо Цзинъянь. — И у Наследного принца тоже нет сердца.
Глаза Янь Цзюньюя тут же потускнели.
— Но у Сяо Юня все еще есть сердце, — Сяо Цзинъянь смотрел прямо в его глаза. — Кому отдать это сердце — решать только мне. Е Сюаньцзи хотела стать кронпринцессой, и стала, Сяо Яню не стоит жалеть ее. Появился ты или нет, ее положение не изменилось бы — это было предопределено, и ни от кого не зависело.
— А если бы я не появился? Были бы другие?
Действительно глупый вопрос.
— Нет.
— Почему?
— Потому что никто больше не бывает таким глупым, как ты.
Янь Цзюньюй в изумлении вытаращил глаза, но немного погодя, видимо, осознав смысл, наконец, перестал злиться.
— Не обманывай меня.
— Когда я хоть раз обманывал Сяо Яня?
— В прошлый раз ты обманул. Тот, кто… тот, кого видишь во сне первым — разве может быть неважным человеком? Это обязательно тот, кто нравится. Ты сказал, что это неважно — значит, обманул меня.
Вот почему он тогда убежал…
— О, и кого же Сяо Янь видел во сне?
Янь Цзюньюй замолчал, его уши покраснели. Сяо Цзинъянь всё понял.
— Сяо Янь, ты так и не доел лапшу.
Янь Цзюньюй удивленно поднял голову, только собираясь спросить почему, как Сяо Цзинъянь склонился к нему. Янь Цзюньюй по инстинкту хотел отпрянуть, чувствуя, что они столкнутся, но ожидаемой боли не последовало — лишь что-то мягкое коснулось его губ. Он в испуге широко открыл глаза и увидел, что Сяо Цзинъянь опустил веки, и тени от его ресниц легли под глаза, подобно крыльям мотылька.
А затем, словно лесной пожар, охвативший равнину, рухнули тысячи городов. Янь Цзюньюй никогда не пил вина, но если бы пил, то именно так: всё поплыло перед глазами, словно он сорвался со скалы, вокруг расцвели ослепительные горные цветы, но у него не было времени на них смотреть. Он в отчаянии вцепился в одежду Сяо Цзинъяня, ощущая пальцами вышивку серебряного дракона — точно такую же, как в его сне.
***
В эти дни Янь Цзюньюй старался избегать Ао Цзи, боясь его. Но однажды тот поймал его с поличным и, едва Янь Цзюньюй хотел сбежать, схватил за шиворот:
— Не бегай, я уже всё знаю.
Он неловко рассмеялся, а Ао Цзи, разозлившись, стукнул его по голове:
— Бестолочь, тебя парой слов обвели вокруг пальца, рано или поздно тебя продадут, а ты и не заметишь.
— Он не станет меня обманывать.
Ао Цзи не осмелился говорить плохо о Сяо Цзинъяне, поэтому лишь холодно бросил:
— Лишь бы не обманывал, а ты всё равно бесхребетный.
— Кто сказал? У меня есть характер! — возмутился Янь Цзюньюй.
— Вот сейчас ты проявляешь твердость? А при виде Его Высочества сжимаешься, как перепелка, только в своем кругу и умеешь храбриться! — Ао Цзи замахнулся, чтобы ударить его, но Янь Цзюньюй ловко увернулся и был таков.
Далеко он не убежал: Ао Цзи поймал его возле сада, так что Янь Цзюньюй тут же припустил к Залу Сыхун. Сегодня там было немноголюдно, даже Юнь Лань была снаружи. Она окликнула его, но он не остановился и влетел прямо в зал. У порога он столкнулся с низко опустившим голову маленьким евнухом. Он знал всех евнухов Восточного Дворца в лицо, а этот был совершенно незнакомым, что показалось ему странным.
Сяо Цзинъянь как раз взял в руки донесение, чтобы прочитать, когда краем глаза заметил фигуру, молча прячущуюся за занавесью и выглядывающую оттуда. Он про себя усмехнулся, сохраняя внешнее спокойствие. Подождав, пока Янь Цзюньюй успокоится, думая, что его не заметили, он тихо позвал:
— Сяо Янь.
Тот вздрогнул, но решил стоять на своем:
— Чего?
— Сяо Янь боится меня? — безмятежно произнес Сяо Цзинъянь.
— Совсем нет.
— Тогда почему Сяо Янь прячется и подглядывает за мной?
Будучи пойманным с поличным, Янь Цзюньюй не мог возразить и сделал вид, что ничего не слышит. Сяо Цзинъянь посмотрел на него и поманил пальцем:
— Подойди сюда.
Янь Цзюньюй насторожился:
— Не подойду.
— Почему?
— Потому что если я подойду, ты начнешь… ну, это самое.
Сяо Цзинъянь рассмеялся. Он и так был красив, а когда смеялся, сердце невольно трепетало. Янь Цзюньюй всегда отличался тем, что быстро забывал обиды, и стоило ему встретиться взглядом с этими глазами, подобными звездам, как он невольно сделал пару шагов навстречу.
Сяо Цзинъянь схватил его за руку и легким движением притянул к себе.
— Я люблю Сяо Яня, Сяо Янь любит меня — это взаимное чувство, — с улыбкой спросил он. — Как же это может быть «тем самым»?
Янь Цзюньюй был ошеломлен и, пока пытался сообразить, получил еще один поцелуй. Он схватился за щеки и наконец нашел подходящее слово:
— Разврат! Играми портишь волю!
— О? Значит, я — игрушка? — Сяо Цзинъянь приподнял бровь.
Янь Цзюньюй поспешно замотал головой.
— Тогда Сяо Янь хочет сказать, что он сам — игрушка?
— Тоже нет, — Янь Цзюньюй нахмурился. — Раньше я мог сидеть рядом с тобой и читать, а теперь боюсь, что ты внезапно меня поцелуешь, и не могу сосредоточиться. Тебе ведь нужно заниматься государственными делами, давай каждый будет заниматься своим делом, хорошо?
— А Сяо Янь, значит, может подглядывать за мной, пока я читаю донесения? — поддразнил его Сяо Цзинъянь. — Считается ли это преднамеренным отвлечением меня от дел?
Янь Цзюньюй почувствовал себя неловко и, подумав, решил сказать правду:
— Я не могу удержаться, я не нарочно.
— Вот и я не могу удержаться.
— Ты опять обманываешь! Ты ведь всегда можешь удержаться от всего. Каждый раз, когда мы уже валимся с ног от сна, ты всё еще читаешь донесения. Жун Хао говорит, что ты сильнее всех нас.
— Это государственные дела. Только в том, что касается Сяо Яня, я не могу удержаться.
Он сказал это с улыбкой, и Янь Цзюньюй не смог понять, шутит тот или нет. Необъяснимым образом его лицо залилось краской, уши горели. Чтобы перевести тему, он посмотрел на письменный стол и увидел маленький бумажный свиток размером с большой палец.
— Что это?
— Одна новость.
— Хорошая?
Улыбка в глазах Сяо Цзинъяня погасла, но на лице осталась мягкая усмешка. Он спокойно ответил:
— Это очень плохая новость.
— Какая новость? — Янь Цзюньюй тоже напрягся. Он знал, что Сяо Цзинъянь — самый хладнокровный человек, и если даже он говорит, что новость плохая, то она наверняка в десять раз хуже, чем он сказал.
— Сяо Янь узнает завтра.
***
Пятнадцатое число восьмого месяца, Праздник середины осени. На дворцовом банкете присутствовал Император Циндэ, чье здоровье немного поправилось. Это был его первый выход к послам Пяти племен Ху.
На банкете верховный правитель Сижуна Хулише преподнес множество бесценных даров, желая Императору Циндэ здоровья и долголетия. Он также передал волю правителя Сижуна — попросить руки принцессы Великой Чжоу для принца Мэнцана.
Император не дал немедленного согласия, но все присутствующие в зале поняли: решение уже принято как минимум на семь частей.
Этот шаг Сижуна, хоть и выглядел как мольба о мире, был подкреплен грозной силой, завоеванной за полгода побед на границе. Это не было просьбой о мире, скорее — способом дать императору возможность сохранить лицо, чтобы под прикрытием брачного союза он выплатил дань и контрибуцию. Среди чиновников те, кто выступал за войну, считали, что у сижунцев волчьи аппетиты и потакать им нельзя — некоторые уже начали подавать императору соответствующие прошения. Сторонники мира, напротив, вздохнули с облегчением: Великая Чжоу сейчас процветала, и для них отдать часть казны ради десятилетий покоя на границе казалось благом.
Значение этого события было огромно, оно всколыхнуло все политические круги. Вся Столица жила в ожидании надвигающейся бури, скрытой под покровом тишины.
Янь Цзюньюй в тот момент находился на банкете, стоя за спиной принца. Услышав слова Хулише, он стиснул кулаки. Юношеский пыл не позволял ему смириться — он считал, что брачный союз — это величайшее унижение, которое нельзя терпеть.
Однако Наследный принц оставался невозмутим, на его губах играла легкая улыбка, не выдававшая ни единой эмоции. Лишь когда начались танцы, он едва заметно похлопал Янь Цзюньюя по руке. Ао Цзи стоял рядом и видел всё, но, видя, как сильно злится Янь Цзюньюй, не стал ничего говорить, а лишь подтолкнул его и прошептал:
— Посмотри на Жун Хао.
Янь Цзюньюй взглянул и вздрогнул: лицо Жун Хао было темным, в глазах метались искры, он выглядел испуганнее всех. Янь Цзюньюй, видя, в каком тот ужасном состоянии, дернул его за рукав и обнаружил, что его руки холодны как лед.
— Что случилось? — не сдержавшись, спросил он шепотом.
http://bllate.org/book/24197/2798391
Готово:
