Прежде всего Сяо Ли бросились в глаза вовсе не зеленоватые пологи кровати, а пара узких, ярких и пронзительных темных зрачков, а также странное расстояние и поза.
Теплое, чистое дыхание Ян Фэйгая всё еще обдавало его шею, вызывая легкое, щекочущее онемение.
Сяо Ли испуганно издал вопль и вмиг выбросил из головы все недавние сновидения, намереваясь нанести удар кулаком прямо сквозь одеяло.
– Ого, наконец-то проснулся, – Ян Фэйгай весело выпрямился и левой рукой перехватил тот яростный удар сквозь ватное одеяло, прижав руку обратно.
– Ты чего здесь? – подумав, переспросил Сяо Ли. – Нет, погоди, с чего это я здесь?
Заметив прищуренные в улыбке глаза Ян Фэйгая, Сяо Ли вдруг что-то вспомнил и поспешно изменил слова:
– Нет, ничего…
Возившись туда-сюда и говоря всё это, он даже сам почувствовал неловкость.
Ян Фэйгай не шевельнулся, лишь глубоко заглянул в те избегающие взгляда глаза.
И правда, ничего не помнит.
Подумав об этом, он улыбнулся.
Увидев вновь эту чуть самодовольную улыбку, Сяо Ли мысленно заскрежетал зубами, спрятал лицо в одеяло, чтобы не видеть этого лучезарного типа, и буркнул:
– День сегодня неблагоприятный, посторонних не принимаю, ступай обратно.
– М-м.
В ответ на долгое ожидание раздалось лишь это мычание. Не успел Сяо Ли раскрыть рот, как Ян Фэйгай продолжил:
– Это место принадлежит Чжун Айюэ. Ты здесь гость, и я здесь гость. Принимает он посторонних или нет, какое отношение это имеет к нашей встрече?
Разочарованно рухнув обратно на постель, Сяо Ли протяжно вздохнул:
– Среди бела дня… – внезапно что-то вспомнив, он изумленно переспросил: – Тебя что, поймали и приволокли обратно?
– А то как же, – тяжело вздохнул Ян Фэйгай.
– Надо же, как быстро… – Сяо Ли уже хотел расспросить обо всем подробнее, но вспомнил о другом и поспешно бросил: – Кстати, ты видел дядюшку?
Его тон прозвучал немного опасливо.
– Даосский дядинька встретил меня весьма радушно и даже велел передать тебе коробку. Чего ты его так боишься? – догадавшись, о ком речь, Ян Фэйгай бросил взгляд на шкаф.
– Тц. Еще чего, стал бы я его бояться. Да он мне и в подметки не годится… Он тебе не говорил каких-нибудь странных вещей? Ну, например, того, чего ты не мог понять? – Сяо Ли слегка понизил голос.
– М? Разве?
…Э, ладно, считай, что я ничего не говорил. – Сяо Ли похлопал по одеялу и с комфортом устроился спать.
– Ну хорошо, – улыбнувшись, Ян Фэйгай совершенно мирно поднялся на ноги.
Сердце Сяо Ли тотчас недобро ёкнуло.
А Ян Фэйгай уже единым движением сорвал с него одеяло и под ультимативный визг Сяо Ли лениво и неторопливо бросил:
– Пойдем в одно место.
Завернутый в ворох одежды, Сяо Ли волочился полуприцепом, пока они не добрались до двора, где мерцали огоньки свечей.
Это и было жилье Ян Фэйгая.
Войдя внутрь и заглянув в приоткрытую дверь, Сяо Ли остолбенел.
В комнате, просторной настолько, что в ней запросто могли бы разместиться с десяток человек, от пола до стола всё было завалено всякой всячиной. Ножницы, клей, пилы, шелковые нити, бамбуковые планки, деревянные доски, а больше всего было разноцветных отрезов шелка, покрывавших едва ли не весь пол. При неярком свете свечей качественная материя переливалась красивыми переливами.
Больше всего его поразила стоявшая на беспорядочно загроможденном письменном столе вытянутая восьмиугольная вещица.
Это оказался праздничный фонарь.
– Разве ты не любишь фонари? – с улыбкой Ян Фэйгай наконец выпустил его из рук, вошел в комнату, принялся возиться с почти готовым фонарем и бросил взгляд на стол.
Сяо Ли проследил за его взглядом и только теперь заметил, что на столе лежали подробные чертежи, почти полностью скрытые под грудой разбросанных тканей.
– Кто тебе сказал? – отговариваясь, Сяо Ли протянул руку, сдернул чертеж и уложил его себе на колени.
– М-м, так ведь куда лучше видно, – приблизившись и наклонив голову, Ян Фэйгай тоже заглянул в чертеж при тусклом свете.
Мягкие и шелковистые пряди волос соскользнули с плеча Ян Фэйгая при этом движении, легко коснувшись щеки Сяо Ли.
Вместе с привычным ароматом.
Немного теплым, немного щекотным.
– Поручил бы такое ремесленникам, к чему самому утруждать столь высочайшую особу, – усмехнулся Сяо Ли.
– Разве в этом был бы хоть какой-то смысл? – Ян Фэйгай ничуть не смутился.
– А какой тебе нужен смысл?
– За деньги не купишь многое.
– Куда больше вещей можно купить только за деньги.
– То, что нельзя купить за деньги, либо не сыскать и за тысячу золотых, либо ломаного гроша не стоит.
– Ого, а рассуждения-то занятные.
Ян Фэйгай пожал плечами:
– Вот видишь, бесценное и гроша ломаного не стоящее – по сути одно и то же. Только дурак может бредить вещами баснословной ценности.
Сяо Ли усмехнулся:
– Красноречив…
– Ай-яй-хай, уж не знаю, какими красками рисуют ласточек. Зато, – перебил он, приподняв брови, – я отменно умею рисовать черепах.
– А? – Сяо Ли опешил, а Ян Фэйгай тем временем уже взял кисть и принялся лихо выводить узоры на почти готовом фонаре.
Один круг, второй круг, третий круг, четвертый круг, пятый круг, шестой круг.
– Во! – отложив кисть, он повернул разрисованную сторону к Сяо Ли. Глаза Ян Фэйгая прятались за фонарем, и лишь губы изогнулись в лукавую дугу. – Хорошо ведь вышло, это мое коронное мастерство.
Сяо Ли отпрянул назад и увидел: посередине красуется большой круг, окруженный четырьмя маленькими по сторонам, а снизу свисает мазок – судя по всему, хвост.
Черепаха…
– И впрямь мастерски! – нарочито громко завопил Сяо Ли, ухватившись за фонарь и наклонив голову, чтобы заглянуть в глаза за ним. – Вылитый ты!
Улыбка на лице Ян Фэйгая на миг замерла, но тут же стала еще ослепительнее.
Яркая, как мириады звезд.
Не говоря лишних слов, Сяо Ли подхватил другую кисть и принялся озираться по сторонам в поисках еще одного фонаря, заброшенного в угол.
И откуда здесь столько фонарей, неужто этому парю совсем нечем заняться?
Думая об этом, он перепрыгнул через груды хлама, подтащил фонарь и тоже принялся орудовать кистью.
Знакомый почерк: круг за кругом.
– А так еще похоже! – закончив, Сяо Ли вновь вихрем подскочил к Ян Фэйгаю и продемонстрировал свое творение.
Ян Фэйгай нахмурился.
Большой круг, на макушке два плоских ушка по бокам, внутри вытянутый овал и две точки.
Свиная голова…
– Ай-яй-хай! – в свою очередь нарочито громко воскликнул Ян Фэйгай, поднеся руку к подбородку. – И вправду похож на тебя куда больше, чем мои рисунки.
– Катись! – рявкнул в ответ Сяо Ли, но без всякой злости, после чего залился смехом, отыскал другой фонарь и принялся рисовать сызнова.
Этой ночью смех и шутники не умолкали еще долго, пока оба не выбились из сил. К тому моменту вокруг них уже громоздились горы разрозненного скарба.
Готовые и полуготовые фонари, нарезанные шелковые лоскуты, бумага для рисования и даже целые рулоны шелка, разодранные и перекрученные, валялись на полу без всякого порядка.
Либо сплошь разрисованные черепахами, либо свиными головами, а то и тем и другим разом.
Сяо Ли прикрыл глаза, пнул ногами валявшуюся рядом шелковую ткань и вдруг потянул ее на себя, укрывшись с головой с весьма довольным видом.
Спустя изрядное время лежавший на полу Ян Фэйгай поднялся, подошел к Сяо Ли, небрежно поднял валявшийся с краю фонарь и прижал его стороной, где поверх свиной головы красовалась черепаха, прямо к лицу Сяо Ли, легко усмехнувшись.
Сяо Ли недовольно сморщился и нарочито громко зевнул.
Прижав фонарь к груди, Ян Фэйгай решительно протянул руку и ущипнул Сяо Ли за нежную щеку.
Сяо Ли лишь сильнее нахмурился, не желая обращать внимания.
Безмолвная усмешка стала глубже, и Ян Фэйгай без церемоний протянул вторую руку, ущипнув с другого бока.
Лицо лежащего перед ним юноши – лишенное румянца, но по-прежнему прекрасное – вмиг превратилось в…
– Свиную голову… – тихо пробормотал Ян Фэйгай, с трудом сдерживая смех, грозивший вызвать внутренние травмы.
Брови Сяо Ли сошлись еще круче, он недовольно пробормотал что-то себе под нос, но открывать глаза по-прежнему не желал.
Длинные, густые и черные ресницы отчетливо выделялись на бледном лице Сяо Ли, отбрасывая две темные тени, которые трепетали и метались в свете догорающих свечей. В игре света и тени его прежде точеные и резкие черты утратили юно угловатую незрелость, приобретя мужественные черты зрелого возраста.
Светлые губы казались нездорово сухими, но в этой зыбкой полутьме они отливали влажным янтарным оттенком.
Чрезвычайно заманчиво.
Раздался мерный стук ночного сторожа, смешавшийся с кашлем спящих в соседних домах людей.
Раз.
Два.
Три.
――То был каприз злых духов или минутный порыв?
Когда прозвучал последний удар, Ян Фэйгай подался вперед.
Четыре тонких губы соприкоснулись.
Легкое касание, без посягательств, без принуждения, без буйства и даже без всяких притязаний – невесомое и зыбкое, но с чересчур высоким жаром и едва заметной дрожью, которые передались с абсолютной реальностью.
Время словно замерло, и Сяо Ли вдруг перестал слышать завывания ветра, жужжание насекомых и шуршание листьев за окном.
Осталось лишь оглушительно громкое, тяжелое и частое биение сердца после мгновенного оцепенения. В ушах стоял шум от резкого ускорения потоков воздуха во всем теле.
Он и сам чувствовал, как покраснел до самой шеи.
Сложно сказать, сколько прошло времени, как вдруг всё его тело пронзила дрожь.
Его… укусили?!
– М-м, никогда еще у тебя не было такого здорового цвета лица, – раздался прямо над ухом откровенно недоброжелательный смех Ян Фэйгая. – Притворяйся, давай, притворяйся дальше.
Как ни хотелось Сяо Ли притворяться и дальше, продолжать он уже не мог. Он резко распахнул глаза – круглые-прекруглые, не в силах разобрать, чего в нем больше: испуга, гнева, стыда или смятенности.
А Ян Фэйгай тем временем уже развернулся и уселся рядом с Сяо Ли, с самым невинным и чистым видом подперев щеку рукой и уставившись в потолок, словно разом расслабившись всем телом.
Лишь эта неопределенная улыбка не сходила с его губ.
– Хватит спать, поболтай со мной, – неизвестно, жалея чувства Сяо Ли или свои собственные, Ян Фэйгай так и не повернулся к нему.
Сяо Ли сидел неподвижно, поднял руку, почти коснулся губ, замер и опустил ее обратно.
Его лицо то заливалось краской, то белело, то снова краснело.
Если приглядеться, лицо Ян Фэйгая тоже слегка порозовело, отливая перламутровым сиянием – на редкость красиво.
– Расскажи сказку, – снова попросил Ян Фэйгай.
– …У меня нет историй, – наконец злобно и обиженно выдавил Сяо Ли.
Этим парнем в его голове и так всё перевернулось вверх дном, а он еще требует сказку?!
Проваливай к праотцам!!
Ян Фэйгай не торопился отвечать, пока Сяо Ли наконец медленно не выдохнул.
Нефритовую кожу и чистое сердце не пугают зимние морозы,
Железная воля и стойкий дух не страшатся стужи.
Богатство не развращает, бедность не портит радость,
Мужчина, прошедший через это – настоящий герой.
――Это место здесь всего лишь для того, чтобы перевести дух.
Что толку гадать, уйти или остаться.
Подумав об этом, он вдруг сладко и довольно зевнул.
Отряхну-ка я пыль да погреюсь на солнышке – и снова передо мной просторы родины, и конь пьет воду из рек Цзянху.
По идее, здесь требовался широкий жест и громогласный окрик, но Сяо Ли, сам не ведая почему, вдруг заговорил тихо и действительно начал рассказ.
– Жил-был некогда очень богатый и влиятельный род. Но однажды на них напали разбойники, захватили их дом, земли и слуги, а вся семья погибла, и в живых остались лишь два брата-близнеца. Их приютили люди, имевшие кое-какие связи с тем семейством, вырастили и обучили боевым искусствам. Когда братьям исполнилось тринадцать лет, те разбойники прислали людей с вестью, будто хотят разыскать потомков того рода, чтобы окружить их заботой в знак раскаяния. Тогда старший брат взял всю опасность на себя и ушел с разбойниками, а младшего велел укрыть под чужим именем на прежнем месте, чтобы не привлекать внимания. Но младший вовсе не был рад, ведь ему вечно приходилось заниматься тем, чего он не любил. Однако он не гневался, а просто ждал и ждал, потому что старший обещал: однажды он придет с самым красивым фонарем и уведет его с собой.
Бесстрастно повествуя, Сяо Ли прислонился головой к стене и улыбнулся потолку, в его голосе не было даже тени скорби.
– В пятнадцать лет старший брат и вправду вернулся. Только в руках у него не было фонаря. Он сказал: я могу завести с собой лишь одного, прости, но это не ты.
Снова воцарилось молчание.
– Тогда я тоже расскажу историю, ее-то ты точно не знаешь, – улыбнулся Ян Фэйгай. – Началочь точно такое же, как у твоей истории, только когда старший брат вернулся, он вывел оттуда двоюродного брата и оставил при себе. Оказалось, что тот кузен тоже был прямым потомком тех разбойников, и если держать его подле себя, он может послужить и щитом, и лучшим соглядатаем для разбойников… Знаешь ли, те трое родились в один и тот же год, месяц и день.
Сяо Ли помолчал с полминуты, а затем с улыбкой подхватил:
– В ту тихую пору у той семьи родились носящие плод близняшки. Одной ночью обеим приснилось, будто некто читает им некое стихотворение, и у обеих разом начались схватки, и в ту же ночь они разрешились от бремени. Старшая сестра родила благополучно, а младшая мучилась до самого следующего дня, пока наконец не произвела на свет того кузена, скончавшись от потери крови. Говорили, что тогда дом окутал пурпурный туман – ясное знамение благополучия, но никто не ожидал, что этот ребенок родится с проклятием матери, и все только вздыхали. Тогда старшая сестра выбрала для каждого из троих по два иероглифа из того стихотворения в качестве имен, чтобы утешить душу младшей сестры. Кто же знал, что не успеют они заняться погребением, как небо затянет тучами и весь род будет вырезан в резне.
– Тот старший брат был на редкость умом одаренным человеком: будучи еще сопливым мальчишкой, прямо под носом у соглядатаев он снова сплотил уцелевшие крохи сил и, словно снежный ком, постепенно разросся. Те старейшины не любили принесенного им двоюродного брата, считая его зловещей звездой, вестником бед, из-за чьего появления и случились все напасти. Лишь старший брат не возражал. Он сказал: ты подрос, пора тебе дать второе имя, пусть будет Цзы Чэнь. Услышав это, все вокруг переглянулись в ужасе оттого, что он нарек столь зловещим пророчеством имя того, кто принес несчастье, – Ян Фэйгай весело рассмеялся: – Конечно, суеверны они были, но не до такой же степени. Больше всего это происходило оттого, что этот Цзы Чэнь имел слишком тесные связи с теми разбойниками, и им вечно казалось, что это небезопасно. Впрочем, с той поры на белом свете остался лишь один человек, который назовет другого по имени Цзы Чэнь.
Сделав паузу, Ян Фэйгай продолжил, говоря так, будто повествовал о совершенно чужом человеке, но уголки его губ кривились в усмешке над самим собой.
– Старший брат всегда улыбался ласково, как весенний ветер, а Цзы Чэнь должен был лишь исправно играть свою роль: сидеть смирно, упражняться в каллиграфии да поэзии и баловаться житейскими забавами. Знаешь, здесь очень красиво, потому что отец Цзы Чэня был именно тем человеком, кому следовало унаследовать имущество тех разбойников, но он внезапно скончался. Бабушка Цзы Чэня безумно любила рано ушедшего сына и знала, что в любой момент Цзы Чэнь тоже может сгинуть, а потому всегда окружала его предельнейшей заботой.
С этими словами он растопырил пять пальцев, словно пытаясь достать до золоченого великолепия наверху, и слабо улыбнулся: – На самом деле в этом мире полным-полно людей в таком же положении, и они тоже вечно занимаются подобными глупостями избалованных сынков, чтобы развлечь себя. Людям, которых в любую секунду могут посадить под домашний арест или уничтожить, без каких-то развлечений просто не выжить. Так почему бы не сыграть для них спектакль? Прямо здесь, в самом сердце этой красоты, показывая им: я веду себя тихо и послушно.
В сердце Сяо Ли на самом деле всё было ясно, но когда Ян Фэйгай пересказал это в таком ключе, на душе отчего-то стало тесно и душно:
– …Ты в конце концов тоже прямой отпрыск рода Мо, Ван Цзинчжан остерегается тебя, но не причинит вреда запросто. Это твое место.
– Мое место… – голос затих, взгляд Ян Фэйгаи устремился вдаль, подметив нечто неясное и непостижимое.
Сперва в нем почудилась некоторая суровость и холод, но приглядевшись, можно было увидеть лишь пустоту.
– Ты ошибаешься, – Ян Фэйгай повернулся к Сяо Ли. – У меня нет ни чина, чтобы войти в круг чиновников, ни императорского происхождения, чтобы войти в родовой храм.
– Да как такое возможно… – изумился Сяо Ли.
– Естественно, моего имени нет в старых родовых списках рода Чжун… да и давным-давно мне нашептали, что в генеалогическом древе рода Мо моего имени тоже не сыскать. Так что от начала и до конца я человек без роду и племени, и даже если в один прекрасный день внезапно исчезну, от меня не останется и следа.
Я убью тебя так же легко, как прихлопну муху.
В тот день на лице человека, говорившего ему всё это, застыло именно такое выражение.
Вспомнив об этом, Ян Фэйгай беззвучно усмехнулся.
– Я просто человек, которого никогда не существовало, – произнес он.
И всё же это спокойствие еще сильнее растревожило душу Сяо Ли, отчего та тоже заполнилась сплошной скорбью; он лишь тупо глядел на эту холодную улыбку на профиле, пытаясь заглянуть на дно тех глаз, похожих на омут.
Брови, точно листы ивы, узкий подбородок и высокая переносица.
Длинные тени скрадывали очертания, добавляя во внешний вид одиночества странника. Будто в сумерки поздней осени стоишь в глубине густого леса, окутанный легкой дымкой – вокруг бескрайняя красота, но кругом лишь глухая тоска.
――О чем он думает?
――Тоска ли это, терпкая как вино, чистая как родник, или борьба и метания в годину бурь?
Человек, которого не существует.
Если рассуждать так, то неужели он и Чжун Айюэ – одно и то же?
Даже если в том безвестном и невидимом для чужих глаз родовом свитке рода Чжун оставили отметку, продолжать жить тайной жизнью, не зная, куда путь держит.
Но Сяо Ли не станет выражать сочувствие или жалость.
В них нуждаются лишь слабые.
То, что должен делать сильный – запечатать всю эту горечь на самом дне сердца, превратив ее в силу, способную взорваться в любой момент.
Ты можешь испытывать жалость к кому угодно, но нельзя выказывать ее никому.
Потому что для некоторых это оскорбление и презрение.
И одновременно – оскорбление и презрение к самому себе.
В этот момент требовался лишь кувшин крепкого вина, громкая песнь или разделенное на двоих молчание.
Является ли этот человек рядом с ним сильным, пока понять не удалось. Но уж точно не слабый.
Раз уж рядом нет ни вина, ни песен, оставалось лишь хранить молчание плечом к плечу.
Сяо Ли рассказал ту историю потому, что ему захотелось уйти.
Но, выслушав всё это, он вдруг почувствовал, что уйти уже не сможет.
Разве он не привык реять по ветру?
Оставалось лишь посмеяться над собой.
И вдруг Ян Фэйгай шумно выдохнул.
И вновь озарился сияющей улыбкой:
– Хочешь, я расскажу тебе о своих самых любимых местах?
– Чего? – Сяо Ли еще не успел опомниться, как тот уже принялся увлеченно рассказывать сам.
Осенние воды Дунтина, летние ночи на горе Цзиньшань, звон буддийских колоколов и удары даосских гонгов – Ян Фэйгай перечислял всё в мельчайших деталях, и его рассказ о путешествиях поражал воображение.
Он рассказывал, где кроется дивнейший пейзаж, где прячется самая прекрасная его деталь, в какое время туда лучше отправляться, в какой позе любоваться видами, падает ли тогда легкая дымка, моросит ли мелкий дождь, веет ли легкий ветерок или светит туманная луна, отчего вид становится глубже, мягче, пестрее или загадочнее.
Рассказ вился змейкой: перекинувшись с Южного Китая на Восточный, запрыгнув в Сычуань, сделав круг по пустыне и вернувшись из степей на Северную заставу, он упомянул даже летние луга Чанбайшаня с их невыразимо прекрасными разноцветными травами. Словно за руку проведя Сяо Ли по всей Поднебесной, он развеял его душу, наполнив ее необъяснимым умиротворением и радостью.
И пока они предавались воспоминаниям и слушали рассказ, голоса стихали всё тише и тише, пока оба незаметно не заснули.
Сяо Ли приснилось, будто он находится у какого-то плещущегося бирюзовыми волнами озера, как вдруг пейзаж сменился высокими горами с огромной луной.
Останься.
Кто-то тихонько рассмеялся, нашептывая на ухо.
Если найдется хоть кто-то,
Кто будет помнить меня.
Хотя бы один – этого достаточно.
И когда Чжун Айюэ, снедаемый сомнениями, отворил дверь, его взору предстала именно такая картина.
Двое сидели плечом к плечу, прислонившись к стене, оба зябко кутались в одежду и морщили брови, но две разные по типу, но по-своему прекрасные физиономии всё равно прижимались друг к другу.
Сяо Ли прижимал к груди фонарь в виде черепахи, а Ян Фэйгай – фонарь в виде свиной головы.
Утренний свет падал внутрь, оставляя на их лицах узор из света и тени.
Словно тушь на рисовой бумаге, мягко, ярко и тепло.
Что это… за зрелище?
Чжун Айюэ потер виски.
Впрочем, выглядело всё это до крайности уютно.
А на сердце у него самого в то же время шевельнулось нечто радостное, нежное, с легкой кислинкой – просто оттого, что внутри разлилось непонятное тепло.
И тогда он улыбнулся.
Повернувшись к управляющему, он велел:
– Дядя Ли, помоги-ка запихать их обоих под одеяла. И позови лекаря.
Управляющий Ли поклонился:
– Слушаюсь.
Как только Ли приподнял Ян Фэйгая, а Чжун Айюэ потянулся, чтобы поднять Сяо Ли и заключить в объятия, Сяо Ли внезапно шевельнулся.
Тихонько мыча, Сяо Ли приподнял сонные веки.
Тот, кто полупридерживал его, был облачен в длинные бледно-зеленые одежды, волочившиеся по полу, поверх которых наброшено полупрозрачное одеяние из чистейшего белого газа. Деревянная шпилька, простая и изящная, скрепляла его волосы в аккуратный пучок.
Солнце слепило глаза, сплетаясь с оконной решеткой и отражаясь на склоненной голове, прядях волос, профиле, жестах и вышитых бамбуковых узорах на белом вороте, оставляя повсюду резкие, контрастные квадратные тени.
Вышло невольное движение, запечатленное в памяти навек.
Весь он словно светился изнутри.
От сияния едва не слезились глаза.
Пушистые ресницы Сяо Ли дрогнули, он наконец окончательно проснулся и уставился в упор на лицо Чжун Айюэ, оказавшееся совсем близко.
Красивые фениксовы глаза слегка приподнялись, купаясь в лучах утреннего света прямо в том узком промежутке между их носами, что грозил исчезнуть совсем, выглядя донельзя мягко.
Аромат благовоний с его одежд смешался со свежим запахом тела и разлился вокруг.
И тогда Сяо Ли, зачарованно глядя на него и впитывая этот аромат, глуповато улыбнулся.
Неведомого происхождения, легкая и мягкая волна умиления поднялась из глубины души, устремляясь по всем конечностям.
И Чжун Айюэ тоже улыбнулся.
Улыбнулся с присущей ему неизвестно откуда взявшейся элегантностью и глубоко запрятанной горделивостью.
Просто потрясающе.
И вот так, улыбаясь, он глядел на Сяо Ли, улыбаясь, разомкнул объятия и, продолжая улыбаться, неторопливо занес руку.
――Продолжая так же улыбаться, он отвесил Сяо Ли звонкую пощечину!!
Затем Чжун Айюэ с той же улыбкой вскинул подбородок и процедил:
– Если ты посмеешь сдохнуть – я велю выставить твой труп на поругание и разрубить на пятьсот кусков!
http://bllate.org/book/24177/2796410
Готово:
