Жизнь на горе была хлопотной, но приносила богатый урожай. Чэнь Чжань добыл двух самцов оленя, ногу тому, что покрупнее, надкусил Чжуюнь, однако там были лишь легкие поверхностные раны.
Человек и волк гнали добычу вниз с горы, и, вполне предсказуемо, Чэнь Чжань снова заметил в лесу знакомый сероватый силуэт — это был старший сын из семьи Ли, Ли Шоюэ. Он всё так же рубил дрова, а рядом стоял плетеный короб высотой до пояса.
Ходит рубить их изо дня в день, неужели у семьи Ли такая нужда в хворосте?
Чэнь Чжань не собирался ни за кем подглядывать, но раз уж человек находился совсем рядом, он не мог сделать вид, что вовсе его не видит.
Сегодня этот сяогэр был одет в черные конопляные одежды, на которых насчитывалось столько заплат, что не хватило бы пальцев на обеих руках. Волосы на затылке были замотаны грязной тряпкой — из тех обрывков, что он сам побоялся бы использовать даже для того, чтобы вымыть ноги.
В таком наряде он выглядел лишь немногим лучше нищих из уезда Циншуй.
Чэнь Чжань никак не мог взять в толк, зачем Ли Шоюэ сюда приходит, и порой это даже вызывало у него недоумение.
Ли Шоюэ таскал дрова прямо мимо его дома. Чжуюнь частенько разлеживался у порога, уплетая диких кроликов и фазанов, и этот сяогэр каждый раз смотрел на него с таким сожалением, а то и вовсе топал ногами и хмурился, словно у него отнимали кусок мяса.
Чжуюнь был его верным помощником и добытчиком, поэтому его, естественно, нужно было кормить мясом, чтобы он рос крепким, тем более что всех этих кроликов и фазанов зверь ловил сам.
Чэнь Чжань вовсе не боялся, что этот сяогэр станет отнимать у Чжуюня добычу. Интересно, кто вообще наделил его смелостью целыми днями в одиночку шлындать по задним горам? До подобных мелких людишек ему дела не было, а заметив их, он предпочитал просто не обращать внимания.
Зато сам Чжуюнь, стоило ему заскучать, в двух случаях из трех норовил заприметить человека и как следует его потискать.
Чжуюнь был намного крупнее обычной собаки, от постоянного мясного рациона лоснился и пыхал здоровьем, а его длинные клыки выглядели устрашающе. Каждый раз он с грозным видом срывался от порога дома, изображая охоту на зайца, мчался во весь опор и, разинув пасть, бросался на сяогэрa, до смерти пугая того до слез — бедняга всякий раз взбирался на дерево.
Хорошо еще, что Чжуюнь понимал человеческую речь и по-настоящему не кусал.
Только переступив порог и даже не успев сделать глоток воды, Чэнь Чжань на мгновение потерял бдительность, как Чжуюнь снова побежал задирать людей.
— Ауу-ауу!
Серый волк, встав на задние лапы, мог сравниться ростом с человека. Сейчас он скреб кору дерева когтями, а его серый хвост свернулся дугой — казалось, еще секунда, и он вскарабкается наверх, чтобы укусить беднягу.
Ли Шоюэ, заливаясь слезами и совершенно потеряв рассудок от страха, отчаянно карабкался по стволу вверх, но хурма дерево низкорослое, как ни лезь — высоко не забраться.
Этот волк ест сырое мясо!
— Брысь, брысь, брысь!
Дрожащими руками Ли Шоюэ обломал ветки с листьями и принялся швырять ими в волчью морду, пытаясь отогнать зверя.
В детстве его испугала за задницу и отобрала маньтоу собака, которую держала Ван Гуйсян, поэтому он до смерти боялся всякой такой живности, не говоря уже о настоящем волке, питающемся сырым мясом.
Невесомые ветки падали словно перья, только раззадоривая Чжуюня. Волк принялся голосить еще пуще, испуганно рыча из глубины горла, припал к стволу и полез выше, широко разинув пасть и делая вид, что норовит вцепиться сяогэру в пятки.
— Ай!
Видя, что волк вот-вот вцепится ему в стопу, Ли Шоюэ испустил пронзительный, режущий слух визг. Он крепко зажмурился, не смея смотреть, мертвой хваткой вцепился в ствол верхней частью тела и отчаянно засучил ногами, точно выброшенная на берег рыба, да так, что даже слетели оба обутых в соломку башмака.
— Чжуюнь! — неторопливо поднимаясь в гору, окликнул Чэнь Чжань. Серый волк, завидев его, тут же жалобно заскулил и зарылся мордой ему между ног — такой огромный волчаще, а силища была такова, что мог запросто сбить человека с ног.
Увидев Чэнь Чжаня, Ли Шоюэ тихонько выдохнул с облегчением: Чэнь Чжань снова пришел его спасать.
Чэнь Чжань ухватил волка за загривок, вытянул волчью морду наружу и, недовольно отвесив пару шлепков, прикрикнул:
— Ты что удумал?
— У-у-у, — обиженно заскулил Чжуюнь. Ему только что прилетело по голове, и макушка всё еще побаливала.
— Кто просил тебя баловаться, — Чэнь Чжань легонько шлепнул волка по крупу и отчитал: — Марш домой дом сторожить.
Чжуюнь, прижав хвост и повесив нос, убежал, то и дело оглядываясь на ходу и глядя на хозяина с таким обиженным видом, будто Чэнь Чжань совершил над ним какое-то злодеяние.
— Всё, спускайся давай, — Чэнь Чжань поднял с земли соломенные лапти, а затем перевел взгляд вверх: сяогэр медленно, словно улитка, полз вниз, то и дело испуганно озираясь по сторонам — похоже, Чжуюнь и впрямь напугал его не на шутку.
— Твоя обувь.
Протянув лапти, Чэнь Чжань невольно уставился на ноги сяогэра: худенькие, крошечные, меньше его собственной ладони, щиколотки и подъемы черные от грязи, а пальцы ног сухие и истощенные, казалось, состоявшие одни из костей.
От парня разило затхлостью и сухим хворостом — точь-в-точь как из их собственного амбара, где годами не проветривали зерно.
Ли Шоюэ не был грязнулей, но и чистюлей его назвать тоже было нельзя.
Соломенные лапти оказались изношенными до предела, и когда сяогэр обулся, его ступни стали казаться еще меньше. Похоже, эта обувь принадлежала взрослому мужчине.
Ли Шоюэ, разумеется, тоже заметил взгляд охотника. Его бледное лицо мгновенно залилось краской, и он со стыдом запереминался на месте с ноги на ногу, пытаясь спрятать свои рваные лапти и испачканные ступни.
В деревнях молодые люди и девушки то и дело спускались в поле — высаживать рис, стирать белье или ловить рыбу, — так что здесь не придерживались столь строгих городских или уездных правил, и обычая выдавать девушку замуж за того, кто случайно увидит ее ноги, тут отродясь не водилось.
Следом за стыдом накатило жгучее смущение. Ли Шоюэ не знал, куда девать руки: из-за тяжелой крестьянской работы его кисти и стопы были куда чернее и грубее, чем у обычных сяогэров, и ни капельки не походили на их ножки.
Станет ли Чэнь Чжань презирать его? Ли Шоюэ не знал.
Чэнь Чжань отвел взгляд и заговорил напрямую:
— Эй, из семьи Ли, с какой стати ты каждый день шлындаешь у моего двора?
Вопрос этот был, по правде говоря, дерзким — гора-то вовсе не его собственность, почему другим сюда путь заказан?
Но Ли Шоюэ было не до того. Он опустил голову, вытирая слезы, оставшиеся после встречи с серым волком, и робко пролепетал:
—...Матушка велела нарубить хворосту, на задней горе дрова никто не рубит, лес там густой, я...
Маленький заика, промелькнуло в голове у Чэнь Чжаня.
Ли Шоюэ обиженно задохнулся от возмущения и тоненьким голоском запротестовал:
— Я не заика... Не слушай ты их болтовню.
Вот досада, заговорил и сболкнул лишнее раньше, чем успел подумать. Чэнь Чжань сухо кашлянул, скрывая неловкость, и снова спросил:
— Раз уж пришел рубить деревья, так руби себе на здоровье. Чего ты пялишься на мой двор?
— Уж не задумал ли часом что-нибудь украсть?
— Смотри у меня, если руки окажутся прилипчивыми, я живо доставлю тебя к уездному судье.
— Нет, нет! — Ли Шоюэ испуганно вскинул голову и снизу вверх посмотрел на суровое лицо мужчины, торопливо оправдываясь: — Я не ворю, ничего я не ворую!
— Я не вор, не отдавай меня властям!
— У тебя, у тебя в доме волки, — лицо мужчины оставалось непроницаемым, и Ли Шоюэ заговорил еще быстрее и испуганнее, боясь, что тот ему не поверит: — Я боюсь, он укусит меня, поэтому и, и поглядывал в твою сторону, ничего я не крал, честно.
Стоило ему занервничать, как язык снова начал заплетаться. Ли Шоюэ закрутился на месте в полной панике: в его словах была лишь доля правды, но как бы то ни было, ему необходимо было оправдаться. Он ни в коем случае не мог запятнать себя воровством — какая же семья возьмет в жены сяогэра с нечистыми на руку склонностями?
Чэнь Чжань опустил взгляд, впервые как следует разглядев лицо этого человека.
Красная метка сяогэра меж бровей была бледной, длиной с фалангу пальца, а узкие длинные глаза влажно блестели — из-за недавних слез уголки глаз и веки покрылись жалобной розоватостью.
Лицо бледное, с синеватым отливом, кожа не отличалась особой нежностью, губы сухие и потрескавшиеся, но даже при этом было очевидно, что растет писаная красавица.
У деревенских жителей кожа обычно смуглая, мало кто может похвастаться такой белизной, к тому же этот сяогэр трудился с утра до ночи, и всё равно выглядел куда светлее остальных односельчан.
Чэнь Чжань вдруг вспомнил ходившие по деревне слухи о том, что мать Ли Шоюэ, Шэнь Юй, была пришлой — беженкой, спасшейся от лихолетья.
У беженцев одежда неизменно грязная и потрепанная, и односельчане старались держаться от них подальше. Позже, когда она наконец умылась и привела себя в порядок, оказалось, что лицо у нее чернее угольного днища котла.
Ли Юоцай из их деревни как раз справил траур, по уши залез в долги, от него недавно отказалась невеста, и сам он лежал пластом полуживой, так что дело шло к концу. Староста взял всё в свои руки, спросил мнения обоих и сосватал их друг другу, чтобы те жили вместе под одной крышей.
У этой девушки не было ни родителей, ни родни, ни привлекательной внешности, ни приданого, а у Ли Юоцая один за другим скончались отец с матерью, оставив вдобавок семьдесят восемь лянов долга. Оба стоили друг друга, и ни один не мог попрекнуть другого.
Но на третий день после свадьбы Шэнь Юй спозаранку вышла выплеснуть помои, и ее случайно заметили односельчане, спешившие на утренний базар. Тут-то всё и вскрылось.
После замужества Шэнь Юй разительно переменилась: губы алые, зубы белые, кожа гладкая и нежная, точь-в-точь сошедшая с небес дочь Нефритового Императора! Ничего не осталось от прежней черноты.
Эта новость повергла в шок всех мужчин деревни, от мала до велика, и дом Ли мигом обступила толпа зевак.
Все кругом лапотники, откуда им было видывать таких небесных красавиц? То один, то другой принимались орать, что разведутся с женами и возьмут Шэнь Юй в жены, и им было плевать, молодая ли это новобрачная или жена, с которой прожили бок о бок всю жизнь.
В те дни в каждом доме не умолкали ссоры, и многие мужики корили старосту: почему это он не выдал такую небесную красавицу за него самого?
Староста сбился с ног, разбирая эти пустячные дрязги, но благодарности так и не дождался — он целыми днями ходил злой как черт и ругал всякого, кто попадался под руку.
Сама Шэнь Юй горько раскаивалась: она просто потеряла бдительность и забыла нанести маскирующие травы, кто же знал, что всё так обернется?
Мужики околачивались под ее окнами с утра до ночи, житья от них не стало.
Тогда Шэнь Юй решилась на отчаянный шаг: она взяла нож и сама полоснула себя по лицу парой шрамов. С тех пор небесная красавица превратилась в дурнушку, и назойливых мух у дома поубавилось.
И всё же многие затаили на Шэнь Юй обиду.
Не прошло и полгода, как семья Ли отстроила просторный дом о пяти комнатах из голубого кирпича, наняла людей выкопать колодец и докупила пять му первоклассных заливных полей, так что жизнь их забила ключом.
Ли Юоцай и сам не ожидал, что его жена окажется такой способной, и в те дни расхаживал по деревенским улочкам так гордо, что казалось, готов задрать нос к самому небу.
Односельчане зеленели от зависти и целыми днями злословили за спиной, но Ли Юоцай, стоило ему услышать такое, тут же от души крыл их матом, начисто забыв о своем прежнем жалконьком виде.
Позже Шэнь Юй тяжело заболела после родов и спустя несколько лет скончалась, оставив сироту на растерзание злым людям.
В деревне все боялись, что старая лисица подохла, а взамен объявилась новая, особенно после того, как всплыла история с попытками Ли Шоюэ охмурить мужчин — это задело самые болезненные струнки в душах сельчан, и с тех пор никто не смотрел на него иначе как с презрением.
Чэнь Чжань невольно подумал о том, сколь же крепким здоровьем нужно обладать, чтобы дожить до таких лет при подобной судьбе.
Внимательно всматриваясь в это исхудавшее, но прекрасное лицо, Чэнь Чжань почувствовал, как у него в груди гулко и часто забилось сердце: односельчане были правы, этот парень действительно чистокровный демон-лисица.
http://bllate.org/book/24167/2793573
Готово:
