— Юнь Хуан, — прошептал он, и последние слова растворились в ночном ветре, не достигнув даже собственного слуха.
Быть может, если некоторые границы не перейдены, а чувства искренни, не стоит докапываться до самой сути.
Пусть будет так.
Юнь Хуан взглянул на небо, где забрезжил рассвет. Те заплаканные, покрасневшие глаза и полный рыданий возглас Брат Хуан снова незваными гостями промелькнули в памяти. Гнев, сжимавший сердце, наконец безмолвно утих.
Рассеялся… неужели рассеялся?
Почувствовав странные колебания со стороны Башни Заточения Бессмертных, Юнь Хуан вздрогнул.
Тише едешь — дальше будешь, а если тихо, значит, опять что-то затевает!
Что на этот раз творит Юнь Цин?!
Внутри башни царил полумрак, и чем выше, тем сильнее становилось давление. Вернувшись в Башню Заточения, Юнь Хуан, уже не столь невозмутимый, подошел к входу в комнату для медитаций на третьем ярусе.
Тяжелая дверь была плотно закрыта, отсекая внутренний мир от внешнего. Юнь Хуан замер перед ней, не решаясь сразу войти. Его золотые зрачки сузились, а духовное сознание, подобно невидимой воде, бесшумно просочилось сквозь створки, охватывая всё, что происходило внутри.
Комната была небольшой, стены из холодного нефрита, подавляющего души, излучали тусклый свет, но здесь уже не было той невыносимой ярости, что царила на верхнем ярусе. Каменная кровать, стол да нехитрая утварь — вот и вся обстановка. Однако на столе лежали кисть, тушь, бумага и чернильница, а рядом стояли блюда с духовными фруктами и чашка чая.
Это место скорее напоминало келью для уединенного самосовершенствования, нежели темницу.
Юнь Цин явно пришел в себя после недавнего срыва, влияние Жемчужины Поглощения Душ ослабло, хотя ясности в его мыслях всё еще не хватало. Сейчас он сидел, скрестив ноги, подперев голову рукой, и хмурился, погруженный в глубокие раздумья.
— Странно… о чем это я только что размышлял? — его сознание всё еще плыло, словно воздушный змей с оборванной нитью.
— Точно, тот маленький Золотой Ворон вспыльчив, в этот раз он, боюсь, по-настоящему разозлился. Обычные извинения, скорее всего, не помогут… — он изо всех сил пытался собрать мысли воедино, анализируя ситуацию, даже не подозревая, что ушел от истины на тысячи миль. — Нужно придумать способ, от которого он не сможет отказаться, чтобы выманить его на встречу.
Юнь Цин смутно помнил, что однажды уже подмечал: Юнь Хуан, на вид величественный и холодный, в глубине души скрывал некую тягу к изящной словесности и высокому слогу. Его наряды всегда были безупречны, а редкие слова пропитаны поэзией. В прошлый раз на плацу, когда Юнь Цин ответил стихом, пусть и не было сказано ни слова, он почувствовал, как аура брата смягчилась.
— Может, стоит сыграть на его предпочтениях? — эта мысль показалась Юнь Цину гениальной. Он ни на секунду не усомнился, почему теперь, когда оковы пали, обстановка изменилась, а условия стали лучше.
Он взял со стола нефритовую кисть, развернул лист бумаги и, немного поразмыслив, принялся писать.
Сначала движения были уверенными, почерк — ровным. Он выводил строки о верности и просьбах о прощении, вроде: Если озарит меня свет твой, готов стать ветром, что облетает врата императора, или Готов быть камнем под ногами твоими, не жалея крови, чтобы окрасить ступени дворца. Хотя слова были искренними, а тон — смиренным, всё это еще укладывалось в рамки признания в верности.
Однако тот, кто вкладывает чувства в стихи, легко поддается эмоциям. Тем более что дух Юнь Цина еще не окреп, и глубоко внутри него бродили сложные чувства, которые он сам еще не успел осознать.
Писал он, писал, и перед глазами невольно возникли те самые золотые глаза Юнь Хуана, в которых не дрогнуло ни единого чувства, когда тот бросил его в башню.
Скорбь нахлынула волной, и её было не унять.
Если вдуматься, хотя их братство началось с хитрого расчета Юнь Цина, в этом жестоком мире, где сильный пожирает слабого, Юнь Хуан стал для него надежной опорой. То, что сильнейший в этом мире готов был прикрывать его спину, и притом являлся его братом, вызывало у Юнь Цина, привыкшего к одиночеству в обеих жизнях, необъяснимую тягу и чувство принадлежности.
Играя роль, он сам поверил в неё. Если бы это не было правдой, как бы он смог обмануть глаза Бессмертного Императора, пронзающие вечность?
Чем больше Юнь Цин думал, тем печальнее ему становилось, и глаза снова наполнились слезами. Кисть дрогнула, почерк стал жалобным, и сам того не заметив, он свернул на кривую дорожку… поэзии дамских обид.
Он сравнивал себя с красавицей, утратившей милость во дворце: Милость государя, как солнце, сменилась осенней тенью, я заперт в холоде, не смея роптать, или Молю о взгляде твоем, освети моё одиночество в этой темнице… Чем дальше он писал, тем больше погружался в свое горе.
Юнь Цин полностью отдался созданной им самим трагической атмосфере, и слезы, вторя стихам, капали на бумагу. Он не замечал, как пишет всё быстрее, отбрасывая в сторону исписанные листы. Они разлетались по полу, смешиваясь с каплями слез и чернильными кляксами, превращая комнату в хаос, пропитанный странным творческим безумием.
Юнь Хуан за дверью: «…»
Он чувствовал, что его лицо сегодня дергается уже который раз. Последние остатки ледяного спокойствия перед лицом этого абсурда окончательно рассыпались в прах.
Терпение лопнуло!
— Довольно! — голос, полный шока, раздражения и капли смущения, прогремел в комнате. Тяжелая железная дверь распахнулась и с грохотом ударилась о стену.
Юнь Хуан вошел, окутанный вихрем своей черной мантии. Он бросил яростный взгляд на виновника торжества — с красными глазами, заплаканным лицом и кистью в руке, — а затем перевел взор на стол и пол, усеянный непристойными стихами.
Возможно, Юнь Цин был прав, потому что первое, что сказал Юнь Хуан сквозь зубы, было:
— В последней строке у тебя сбился ритм!
Едва произнеся это, Юнь Хуан сам захотел ударить себя по лбу. С чего он вдруг начал критиковать поэтический размер у брата, который находится под влиянием Жемчужины Поглощения Душ и пишет стихи о несчастной любви?!
Юнь Цин был ошеломлен такой внезапной литературной критикой. Кисть выпала из его рук, забрызгав всё чернилами. Он выглядел совершенно растерянным, словно не успел выйти из своего творческого транса.
Глядя на него, Юнь Хуан почувствовал, как гнев вспыхнул с новой силой, но выплеснуть его было некуда. Он с досадой махнул рукавом и бросил:
— Пустословие и сплошной абсурд! Смертной казни избежал, но живым наказания не миновать! Останешься здесь под замком на сто лет! Пока не протрезвеешь, разговоров не будет!
Сказав это, он не захотел больше смотреть на жалкий вид Юнь Цина и даже не стал убирать улики. Он швырнул Юнь Цину его копье Цзыюань, которое забрал ранее, и, взметнув полы черного одеяния, развернулся и ушел.
Но, уходя, он, кажется, забыл закрыть дверь…
Тяжелая дверь так и осталась приоткрытой, ведя за пределы башни. Словно немое приглашение.
—
Дверь в комнату так и осталась открытой, безмолвно свидетельствуя о снисходительности того, кто лишь на словах был суров.
Увы, Юнь Цин, погруженный в свое горе и бесконечное самобичевание, был настолько поглощен собственным искусством, что не заметил этого знака.
Словно подмигнул слепому.
Он медленно опустил взгляд на копье Цзыюань, которое ему вернули. Дух зверя в копье был жив, но человек уже стал иным. Этот верный спутник, разделивший с ним славу пути совершенствования, теперь, казалось, тоже пропитался холодом башни.
Сто лет заключения… в этом месте, куда не проникает свет. Даже при выдающемся таланте, сто лет впустую в грядущую эпоху великих битв — это приговор.
Та самая крупица боли, в которой он стыдился признаться даже себе, смешалась с самоиронией из-за той жадности, что он, возможно, действительно питал. Она почти захлестнула его.
— Цзыюань… — прошептал он, проводя пальцами по холодному золотому узору на древке. — Со мной тебе досталось лишь унижение. Пожалуй… стоит сменить тебе имя.
Как же его назвать? Раскалывающее облака? Слишком прямолинейно и слишком бесповоротно. Неужели они действительно должны прийти к такому концу?
— Лучше… назовем тебя Уянь, — горько усмехнулся Юнь Цин. Голос его прозвучал как вздох, а слезы беззвучно упали на холодное древко. — Тысячи слов в итоге оказались тщетны. Отныне… пусть будет безмолвие.
Он не знал, что Юнь Хуан, едва выйдя из башни, с трудом успокоив чувства, взбудораженные теми стихами, и собираясь «через силу» подумать, как с ним поступить, услышал это полное отчаяния заявление о переименовании.
Юнь Хуан: …
Он действительно лишился дара речи!
В золотых глазах Юнь Хуана замелькали раздражение, досада и беспомощная жалость, которые в итоге превратились в яростный шепот:
— Этот… дубоголовый болван! Где его обычная проницательность и умение оценивать обстановку?! Зачем ему нужны эти двойные зрачки? Только чтобы лить слезы и писать те… те непристойные стишки?!
Неужели мне придется самому вытаскивать этого плаксу, переименовывающего копья?!
Гордый Бессмертный Император вел внутреннюю борьбу. Помучившись пару мгновений, он, наконец, не выдержал и взмахом рукава разбил Жемчужину Поглощения Душ, вмонтированную в вершину башни!
Стоя спиной к башне, он указал пальцем в пустоту и сделал несколько резких движений.
Золотой свет сгустился, превратившись в огромную, сияющую стрелку, которая с грохотом ударила по лбу его брата, всё еще оплакивающего свое копье! А после этого она свирепо указала на выход!
Смысл был предельно ясен: хватит выть! Живо двигай по стрелке, проваливай отсюда!
Совершив этот поступок, столь не подобающий его величественному образу, Юнь Хуан тут же исчез.
В комнате Юнь Цин, всё еще считавший себя бедным и несчастным, внезапно получил удар золотым светом по лбу!
Он ошеломленно поднял голову и сквозь пелену слез увидел эту висящую в воздухе, сияющую, невероятно заметную и даже немного… глупую стрелку.
Юнь Цин: …??
Он застыл, не в силах сообразить, что происходит. Что это? Новое заклятие Башни Заточения?
Его мысли текли медленно, но инстинкт самосохранения был жив. Он заколебался, посмотрел на копье Уянь в своих руках, затем на золотую стрелку.
В конце концов, он медленно поднялся, обнял копье и, вытирая слезы, неуверенно пошел в сторону, куда указывала стрелка.
Теплый солнечный свет ударил в глаза — он действительно вышел из Башни Заточения!
В тот же миг, как ноги Юнь Цина коснулись земли, темница, вместе со всей башней, исчезла без следа! С такой скоростью, словно от неё наконец-то избавились.
Юнь Цин оглянулся — позади была лишь обычная горная гряда, а солнце ярко и тепло освещало всё вокруг. Казалось, той пугающей башни здесь никогда и не было.
Разрушение жемчужины и божественная сила, вложенная Юнь Хуаном в тот удар, прояснили его разум.
— … — Юнь Цин стоял на месте, крепко прижимая к себе Цзыюань. Он посмотрел на мягкую землю под ногами, затем на ясное небо.
Затем он воткнул копье в землю, вырыл яму и плашмя рухнул в неё лицом вниз…
Даже загреб руками землю, словно пытаясь закопать себя поглубже.
Секунды тишины.
— …У-у.
Глухой стон, полный стыда и отчаяния, донесся из этой «человеческой кучи земли».
Что же он натворил?!
Он рыдал перед Юнь Хуаном, вытирал слезы о его плечо! Написал кучу нелепых стихов! А в довершение всего переименовал свое главное оружие в нечто столь слащавое!
Юнь Цин, который так старательно выстраивал свой идеальный образ перед братом, за эти несколько часов уничтожил всё до основания!
Его уши пылали, он готов был просить копье Цзыюань пронзить его на месте. У него было три плана, каждый из которых должен был помочь, но Жемчужина Поглощения Душ сыграла с ним злую шутку, выбрав самый позорный вариант!
Неизвестно, сколько он так пролежал — может, пару мгновений, а может, целую вечность. Наконец, Юнь Цин с трудом выбрался из ямы, пошатываясь и глядя в пустоту.
Он механически отряхнулся, поднял копье, и ему показалось, что даже металл стал горячим от стыда.
Он глубоко вздохнул, пытаясь подавить желание закопаться обратно. Ладно, позор уже случился, его не исправить. Позориться — так позориться. По крайней мере, дверь открыта, башни нет, и он… кажется, свободен?
Юнь Цин, волоча ноги, двинулся вперед. Сейчас ему было всё равно, что ждет впереди — лишь бы не оставаться на месте, где каждый камень напоминал о позоре.
Не успел он пройти далеко, как словно прошел сквозь невидимую завесу, и перед ним открылся совершенно иной мир.
Где были следы заточения? Навстречу хлынула густая, чистейшая духовная энергия, превращаясь в семицветный туман, окутавший его тело. Поры раскрылись, жадно впитывая эту энергию, Дао-плод Хаоса радостно завибрировал.
Небо было чистого лазурного цвета, украшенное переливами облаков. Вдали высились бессмертные горы, с которых низвергались водопады, а вокруг благоухали редчайшие цветы и растения, названия которых он даже не знал.
Духовные звери прогуливались неподалеку, с любопытством поглядывая на гостя.
Здесь… это Обитель Ланхуань Цинсюй?!
Тот самый райский уголок, который в его памяти принадлежал Бессмертному Императору!
Юнь Цин стоял, охваченный бурей чувств. Под холодной и решительной оболочкой Юнь Хуана всегда скрывалась эта неловкая, но внимательная забота. Даже после того, как Юнь Цин обманул его и перешел границы дозволенного, тот оставил ему дверь — и даже целый райский сад.
Пусть будет так.
Раз уж брат увидел его позор… что ж, значит, так тому и быть.
Его сознание в этот миг прояснилось, невидимые оковы, сковывавшие дух, с треском лопнули. На фоне такого эмоционального подъема бутылочное горлышко его совершенствования дрогнуло — появились признаки прорыва!
Юнь Цин, охваченный воодушевлением, издал громкий клич, от которого содрогнулись горы и вспорхнули птицы.
Его фигура, словно черная молния, пронеслась сквозь туман и опустилась под огромное нефритовое дерево.
Лепестки, словно драгоценные камни, закружились вокруг него. Юнь Цин взмахнул копьем, которое он в порыве чувств назвал Уянь.
Копье двигалось в такт его мыслям. Он начал серию приемов, рожденных из истинной сути хаоса и его нового, просветленного состояния.
Тени копья, словно драконы, взметнули облака и лепестки, резонируя с энергией этого места.
Юнь Цин не знал, что на самой высокой вершине Обители Ланхуань Цинсюй, в беседке, скрытой в облаках, стоял Юнь Хуан.
Его золотые глаза тихо наблюдали за черной фигурой под деревом. Гнев, вызванный стихами и слезами, развеялся, сменившись лишь иронией. Видя, как Юнь Цин освободился от оков и с такой радостью постигает искусство боя, Юнь Хуан почувствовал, как его ледяное сердце смягчилось.
Глубокая трещина, возникшая из-за обмана и подозрений, наконец была исцелена этой живой, искренней и даже немного неуклюжей сценой.
Он долго смотрел, погрузившись в воспоминания.
Ветер принес аромат цветов и звук рассекаемого воздуха…
Юнь Хуан медленно повернулся и вошел в беседку. На столе из цельного нефрита вдруг появилась древняя цитра. Её семь струн, казалось, были сотканы из лунного света.
Эта цитра, Исихуан, была его любимым инструментом в прошлой жизни.
Юнь Хуан сел, очистил мысли и коснулся струн.
— Дзынь! — ясный, одинокий звук пронзил Обитель Ланхуань Цинсюй.
Затем полилась музыка. Сначала — как горный ручей, смывающий пыль, затем — как луна в соснах, освещающая мир, а после — как океан, вмещающий всё сущее.
Музыка не была яростной, но в ней была мощь законов мироздания. Она не мешала Юнь Цину, а, словно верный друг, помогала ему постичь гармонию.
Тени копья и лепестки цветов танцевали в унисон.
— Хрусть…
Барьер ранней стадии Бессмертного Короля не выдержал этого резонанса.
Бум!
Средняя ступень Бессмертного Короля была достигнута!
Мелодия смолкла. Юнь Цин замер с копьем в руках, его аура была мощной и стабильной. В его глазах отражалась истина великого мира.
http://bllate.org/book/23333/2509172
Готово:
