Внесюжетная глава: Шрамы волка и пропавший зонт
Эпизод первый: Кожаный ремень в кабинете и холодные стены
Скосколько себя помню, воздух в нашем доме всегда отдавал сырым запахом кожи — это был запах отцовского ремня.
Он вечно твердил, что я ничтожество и безнадежен. Когда ремень опускался на спину, я до боли закусывал губу, не издавая ни звука, и утыкался взглядом в висевшую на стене дорогущую масляную картину. Нагромождение красок и света казалось мне вещами из какого-то другого мира.
Мать стояла в дверях кабинета, кутаясь в купленный отцом шелковый пеньюар. Ее пальцы нервно царапали косяк, а ногти были покрыты ярко-красным лаком, но она никогда не поворачивалась ко мне, чтобы бросить хотя бы: «Хватит бить его». От нее едва уловимо пахло духами, и этот аромат, смешиваясь с отцовским одеколоном, казался холодным туманом, который окутывал меня со стороны.
В тот год, когда мне исполнилось десять, я тайком припрятал половину мятной леденцовой конфеты, которой со мной поделился одноклассник. Отец нашел ее.
Он швырнул сладость на пол, раздавил ботинком в грязь, а ремень полосовал меня так, что я не мог подняться:
— Кто разрешил тебе есть эту дрянь? В нашей семье Гуаней не нуждаются в дешевых сладостях.
Мать стояла неподалеку, протирая ногти платочком, и тихо произнесла:
— А-Цзу, не зли отца.
С того самого дня я больше никогда не прикасался к сладкому.
Сладкое было подобно яду — оно рождало надежды, на которые не имеешь права, а в конце концов все равно оставляло тебя растоптанным в пыль.
В двенадцать лет, на экзаменах при переходе в среднюю школу, я намеренно завалил тесты.
Мне хотелось узнать: станет ли отцовский ремень бить еще больнее? Отреагирует ли мать хотя бы легким движением бровей?
В итоге отец запер меня в кабинете на три дня, не дав ни крошки еды.
Мать принесла стакан воды, оставила его у порога и ушла, даже не открыв дверь.
На третий день ближе к вечеру за окном зашумел дождь.
Я вылез через окно, зацепившись штаниной за железную решетку антикражной системы. На шее осталась неглубокая царапина, из которой сочилась кровь, пачкая расстегнутый воротник рубашки.
Прислонившись спиной к стене, я сдирал пальцами ржавчину, крепко сжимая в руке осколок стекла.
Кровь на шее смешивалась с дождевыми каплями и стекала вниз красной извивающейся змейкой.
Когда она налетела на меня, я подумал, что это посланные отцом люди, и уже занес руку со стеклом, собираясь полоснуть ее, но тут она протянула мне апельсиновую леденцовую конфету. Уголок обертки намок и походил на мятый оранжевый мусор.
— Проваливай, — бросил я, и голос мой был холоднее дождя.
Она не ушла. Напротив, придвинула к моим ногам облезлый черный зонт. Ее руки дрожали, но она не сбежала.
Я подцепил зонт носком ботинка, позволяя дождю заливать мне плечи. Глядя на то, как дрожат ее пальцы, сжимающие рукоять, я кривлю губы в усмешке: еще одна дурочка, возомнившая себя спасительницей.
Я вытащил осколок стекла, большим пальцем поглаживая острое лезвие. На коже выступили капли крови. Ее дыхание на миг прервалось, она отпрянула на полшага назад, но всё равно не сдвинулась с места.
Она снова пошарила по карманам, достала еще одну конфету и положила ее на ступеньку.
Я подцепил обертку кончиком стекла, покрутил, а затем вмял ее ботинком в грязь — оранжевые крошки смешались с землей, превратившись в раздавленное насекомое.
Лицо ее побледнело, но ругать меня она не стала. Она просто смотрела на меня, и в ее глазах мелькнул какой-то огонек, похожий на фонарь сквозь пелену дождя.
— Запомни: не раздавай что попало кому попало.
Я поднял обрывок влажной обертки, зажав его между пальцами.
Ничего не сказав, она развернулась и побежала, и ее силуэт быстро растворился в дождевой завесе.
Я сжимал этот клочок обертки, и кровь с моих пальцев окрасила его в красный цвет.
Почему она не убежала?
Зачем принесла мне конфету?
Эта нелепая доброта казалась точь-в-точь той самой «дешевой сладостью», о которой говорил так называемый отец — бесполезной и раздражающей.
Я сунул обертку в карман и вернулся домой. Когда отец принялся хлестать меня ремнем, я не уворачивался, а тупо пялился на картину на стене.
И вдруг вспомнил ее — дрожащую, но не убежавшую. Точь-в-точь глупый кролик, случайно забредший в волчье логово, донельзя раздражающий своей тупостью.
Эпизод второй: Школьный зонт и невысказанное раздражение
В классе элитной школы слепило глаза от яркого света, но он никак не мог проникнуть в темные уголки моей души.
Пока Бебрыч и Толстяк шумно задирали нового учителя, я сидел у окна, вертя в пальцах перьевую ручку, чей кончик противно скрипел по крышке парты: вжик, вжик. Учительница была одета старомодно, носила толстые очки, а в руке держала черный зонт — с облезлыми спицами и затертым добела хлопковым куполом. Точь-в-точь такой же, как тот зонт в дождливом переулке годы назад.
Это была она.
Движение ручки замерло на полсекунды, в горле пересохло.
Какого чёрта она здесь забыла?
И с каких пор она учитель?
Когда Бебрыч попытался отнять у нее стопку методичек, я с грохотм швырнул ручку на парту.
Совсем не из желания помочь ей. Просто смех Бебрыча действовал на нервы, зудя над ухом надоедливой мухой.
Она присела, чтобы собрать разлетевшиеся листы, и ее пальцы случайно коснулись носка моего ботинка. Я намеренно надавил сверху, придавив ее руку к полу:
Мне захотелось проверить: станет ли она, как в тот раз, молча терпеть и предлагать мне всякую всячину?
От боли она отдернула руку, длинные ресницы дрогнули, но слез на глазах не появилось.
Совсем как в том переулке — глуповатая, но упрямая.
На уроке химии Бугай попытался засунуть стеклянную банку с маринованной лабораторной мышкой прямо в ее шкафчик.
Я перехватил его за запястье. Руки у нее были ледяные, а на тыльной стороне ладони виднелся светлый шрам — ровно в том же месте, что я приметил в переулке.
Я нарочно провел пальцем по этому шраму, желая причинить ей боль, желая заставить ее бежать — точно так же, как все остальные преподаватели в школе, которые обходили меня за версту при одном моем виде.
Но она не убежала. Только уставилась на меня расширенными глазами, в которых не было страха — лишь испуг.
В точности как тогда в переулке, когда она подбирала обертку: такая бесяче-непроходимо глупая.
Посреди ночи я вместе с Бебрычем и Толстяком заявился под окна ее общежития и принялся швырять камешки в стекла.
Заметив, как дрогнула тень за занавеской, я криво усмехнулся: наконец-то ей стало страшно.
Но когда в окно полетел третий камень, я резко опустил руку и велел остальным валить.
Сам не зная чего я ждал. Быть может, ждал, что она высунется и протянет мне зонт, как в прошлый раз?
Или выругает меня последним психом?
Однако ничего не произошло. Занавеска так и осталась висеть неподвижно, словно глухая стена.
На выходных в городе, когда я пинал ногами приставшего ко мне паренька, мой взгляд упал на стоявшую у супермаркета фигуру.
Ее полотняная сумка вывалилась из рук, а зубная паста покатилась по асфальту, испуганно замерши кроликом.
Я уставился на ее руки: шрам на тыльной стороне ярко выделялся на солнце. Внутри всё вскипело от глудого раздражения — уж слишком ярко она на меня смотрела, прямо как фонарный столбик в том переулке, выхватывая из темноты то, что я так тщательно прятал.
Я двинул Бебрыча под ребра, приказав прекратить драку. И вовсе не потому, что заступался за нее — меня просто бесил этот ее взгляд, в котором не было ни капли страха.
С тех пор она принялась творить странные вещи.
Помогала Люю Тяню собирать разорванные мной фотографии, завязывала куртку Чжоу Су, скрывая следы от грязи на штанах, и даже тайком запихивала мятные конфеты в крышку объектива камеры Майса — я обнаружил это, когда чинил фотоаппарат. Обертка была помятой, в точности как та самая, из переулка.
Я нарочно рвал ее конспекты, топтал фотографии, надеясь довести ее до белого каления, услышать ругань в свой адрес, добиться, чтобы она, как и все остальные, держалась от меня подальше.
Но она лишь опускалась на колени, подбирая обломки, ее пальцы крупно дрожали, но ругательств я не дождался, да и бежать она не собиралась.
Я снова сорвался на проверки.
На заброшенном заводе, когда Бугай удумал приковать ее цепями к металлическому каркасу, я оттолкнул его локтем — не из благородных побуждений, а потому что методы Бугая казались мне тупыми и избитыми.
Она обожгла палец о сигаретный бычок, и я молча швырнул на землю упаковку пластырей. Ничего не объясняя, просто потому что меня воротило от вида ее крови — она напоминала раненого котенка, от которого только лишние хлопоты.
Когда ее зонт полетел в мусорку, я не позволил Бебрычу растоптать его. Шрам на том зонте подозрительно напоминал шрам на моей спине — оба они заживали из рук вон плохо.
Я уверял себя, что делаю это лишь потому, что она — моя личная забава, и никому другому трогать ее не позволено.
И тем не менее, всякий раз, когда она защищала Люй Тяня или Чжоу Су, в груди словно вонзалась заноза.
Это была не боль. Это было раздражение. Бесило, что она разбазаривает свою жалкую заботу на недостойных людей. Включая меня.
Эпизод третий: Чердачные цепи и стертые следы
В день, когда отец запер меня на чердаке, я переломал и разнес всё, до чего дотянулись руки.
Железные цепи до крови натерли щиколотки, боль пронзала до мозга костей, но я не кричал — орать было бесполезно. Мать всё равно не придет, а отец станет бить лишь сильнее.
Снаружи послышались шаги. Легкие, шелестящие, похожие на капли в дождливом переулке.
Схватив деревянный обломок, я швырнул его в сторону окна, рявкнув, чтобы незваный гость убирался к чертям, но в ответ услышал:
— Это я.
Она.
Она протиснулась через оконный проем, заставив меня закашляться от поднявшейся пыли.
Сжав кулаки, я уже хотел обругать ее за излишнее любопытство, но когда она присела на корточки, подбирая пролитый антисептик, и ее пальцы случайно коснулись саднящей раны на лодыжке, слова застряли в горле.
Обрабатывая мне рану, она действовала очень осторожно. Когда раствор коснулся свежих ссадин, я судорожно сглотнул, но стерпел, лишь сильнее впившись ногтями в ладони — ее пальцы были донельзя теплыми, абсолютно чуждыми ледяной атмосфере чердака.
Она протянула кружку с горячим молоком. Брать я не стал, глядя лишь на поднимающийся от чашки пар, напоминавший туман в том самом переулке.
Немного погодя я все же взял ее. Прикоснувшись к ее рукам, я тут же отдернул пальцы — слишком тепло, до удушливого раздражения тепло.
На предложение освободить меня от цепей я сухо бросил:
— Бесполезно. Ключ у старика.
Однако она извлекла из кармана маленькие кусачки и принялась методично, миллиметр за миллиметром, перекусывать звенья цепи. Ладони ее покраснели от натуги, но она не останавливалась.
Я смотрел на ее руки, на отчетливо выделявшийся на свету шрам, и чувствовал, как сжимается горло.
Почему, черт побери, до нее никак не допрет, что я — никому не нужный отброс, не стоящий потраченных усилий?
Когда она взвалила меня себе на спину, я оцепенел.
Плечи у нее были узкими, но держала она крепко. Тепло ее тела передавалось через тонкую ткань рубашки, напоминая о тепле того старого зонта.
Я не сопротивлялся, лишь уткнулся подбородком ей в плечо, улавливая исходящий от волос слабый аромат мыла — не вызывающий тошноты парфюм, как у матери.
— Не выводи меня отсюда, — хрипло выдавил я. — Отец устроит облаву.
Она ничего не ответила, лишь продолжила шаг за шагом пробираться к окну.
Задний двор был усыпан опавшими листьями гинкго, превратившимися в сплошной желтый ковер.
Она опустила меня под деревом и, не говоря лишних слов, протянула рулон бинтов:
— Перевяжи сам.
Я проводил взглядом ее силуэт, направлявшийся к калитке — шаги были такими легкими, словно она собиралась раствориться в наступающем ветре.
Я не выдержал:
— Уходишь?
Не оборачиваясь, она лишь махнула рукой, и ее фигура окончательно скрылась за железной решеткой ворот.
На следующий день ее место в классе пустовало.
На углу парты лежали методички, а между страниц виднелась недоклеенная фотография заката.
У стены всё еще валялся черный зонт со сломанными надвое спицами.
А на столе Чжоу Су обнаружилась мятная конфета в помятой обертке.
— Она что, свалила? — Бебрыч подплыл ближе, голосом выдавая испуг.
Я промолчал. Резко сгреб со стола ее конспекты и швырнул на пол, разорвав бумагу в клочья.
Тот самый снимок заката выскользнул наружу, и я принялся яростно втаптывать его в грязь ботинками — будто пытаясь стереть малейшие следы ее пребывания здесь.
Затем я подхватил стоявший у стены зонт и выбросил его в окно. Спицы со звонком ударились о стену, разлетевшись на еще более мелкие куски.
Чжоу Су попытался сделать шаг ко мне, но Бугай удержал его за плечо:
— Не лезь. Он сейчас совсем с катушек слетел.
Я стоял у окна, глядя на кружащуюся во дворе листву гинкго. В груди намертво застряло тягостное, удушливое чувство.
Это была не боль. Пустота. Точь-в-точь как разнесенная мной стена в отцовском кабинете, за которой не осталось ничего, кроме холода.
Спустя мгновение я усмехнулся. Тихо, с гниловатым привкусом крови: она все-таки ушла. Точно так же, как мать, как и все остальные, кто пытался подойти ко мне ближе.
Я повернулся и зашагал прочь, оставляя на белой рубашке грязь и кровавые разводы, похожие на жутковатую картину.
Уже на выходе я бросил Бебрычу:
— Подберите этот чертов зонт и сожгите к чертям.
Когда огонь охватил ткань, купол затянул характерный звук тления, напомнивший мне шум дождя в том самом переулке.
Стоя перед костром и наблюдая, как обугливаются и ломаются спицы, я почему-то вспомнил, как она протягивала мне зонт. Вспомнил шрам на ее руке. Вспомнил тепло ее спины.
Раздражение в груди переплавилось во что-то жесткое и беспощадное.
Я знал: она исчезла. Словно тень в дождливый день, словно ускользнувший свет.
А я по-прежнему остался тем самым никчемным ублюдком, запертым в отцовском кабинете, всё той же волчьей тварью, укрывшейся в темноте.
Больше я никому не позволю подойти к себе. Больше не позволю себе чувствовать это раздражение.
В дальнейшем я так и остался для отца «бездарным отродьем», зато в глазах окружающих превратился в исчадие ада.
Стискивая в руке пистолет, я смотрел на дрожащих от страха людей, видя в них маленьких Бебрыча и Толстяка.
По ночам, в дождливые часы, воспоминания о ней постепенно тускнели. Иногда на память приходил тот зонт из переулка, момент, когда она угощала меня конфетой, а после я машинально тянулся за сигаретой. Едкий табачный дым заставлял меня кашлять — совсем как пыль на чердаке или гарь от догорающего костра.
Холодно. И до жути жестоко.
http://bllate.org/book/23297/2503592
Готово:
