Готовый перевод New Police Story: Time Slot Redemption / Новая история полицейских: Спасение сквозь разлом: Глава 22

Внесюжетная глава: Шрамы волка и пропавший зонт

Эпизод первый: Кожаный ремень в кабинете и холодные стены

Скосколько себя помню, воздух в нашем доме всегда отдавал сырым запахом кожи — это был запах отцовского ремня.

Он вечно твердил, что я ничтожество и безнадежен. Когда ремень опускался на спину, я до боли закусывал губу, не издавая ни звука, и утыкался взглядом в висевшую на стене дорогущую масляную картину. Нагромождение красок и света казалось мне вещами из какого-то другого мира.

Мать стояла в дверях кабинета, кутаясь в купленный отцом шелковый пеньюар. Ее пальцы нервно царапали косяк, а ногти были покрыты ярко-красным лаком, но она никогда не поворачивалась ко мне, чтобы бросить хотя бы: «Хватит бить его». От нее едва уловимо пахло духами, и этот аромат, смешиваясь с отцовским одеколоном, казался холодным туманом, который окутывал меня со стороны.

В тот год, когда мне исполнилось десять, я тайком припрятал половину мятной леденцовой конфеты, которой со мной поделился одноклассник. Отец нашел ее.

Он швырнул сладость на пол, раздавил ботинком в грязь, а ремень полосовал меня так, что я не мог подняться:

— Кто разрешил тебе есть эту дрянь? В нашей семье Гуаней не нуждаются в дешевых сладостях.

Мать стояла неподалеку, протирая ногти платочком, и тихо произнесла:

— А-Цзу, не зли отца.

С того самого дня я больше никогда не прикасался к сладкому.

Сладкое было подобно яду — оно рождало надежды, на которые не имеешь права, а в конце концов все равно оставляло тебя растоптанным в пыль.

В двенадцать лет, на экзаменах при переходе в среднюю школу, я намеренно завалил тесты.

Мне хотелось узнать: станет ли отцовский ремень бить еще больнее? Отреагирует ли мать хотя бы легким движением бровей?

В итоге отец запер меня в кабинете на три дня, не дав ни крошки еды.

Мать принесла стакан воды, оставила его у порога и ушла, даже не открыв дверь.

На третий день ближе к вечеру за окном зашумел дождь.

Я вылез через окно, зацепившись штаниной за железную решетку антикражной системы. На шее осталась неглубокая царапина, из которой сочилась кровь, пачкая расстегнутый воротник рубашки.

Прислонившись спиной к стене, я сдирал пальцами ржавчину, крепко сжимая в руке осколок стекла.

Кровь на шее смешивалась с дождевыми каплями и стекала вниз красной извивающейся змейкой.

Когда она налетела на меня, я подумал, что это посланные отцом люди, и уже занес руку со стеклом, собираясь полоснуть ее, но тут она протянула мне апельсиновую леденцовую конфету. Уголок обертки намок и походил на мятый оранжевый мусор.

— Проваливай, — бросил я, и голос мой был холоднее дождя.

Она не ушла. Напротив, придвинула к моим ногам облезлый черный зонт. Ее руки дрожали, но она не сбежала.

Я подцепил зонт носком ботинка, позволяя дождю заливать мне плечи. Глядя на то, как дрожат ее пальцы, сжимающие рукоять, я кривлю губы в усмешке: еще одна дурочка, возомнившая себя спасительницей.

Я вытащил осколок стекла, большим пальцем поглаживая острое лезвие. На коже выступили капли крови. Ее дыхание на миг прервалось, она отпрянула на полшага назад, но всё равно не сдвинулась с места.

Она снова пошарила по карманам, достала еще одну конфету и положила ее на ступеньку.

Я подцепил обертку кончиком стекла, покрутил, а затем вмял ее ботинком в грязь — оранжевые крошки смешались с землей, превратившись в раздавленное насекомое.

Лицо ее побледнело, но ругать меня она не стала. Она просто смотрела на меня, и в ее глазах мелькнул какой-то огонек, похожий на фонарь сквозь пелену дождя.

— Запомни: не раздавай что попало кому попало.

Я поднял обрывок влажной обертки, зажав его между пальцами.

Ничего не сказав, она развернулась и побежала, и ее силуэт быстро растворился в дождевой завесе.

Я сжимал этот клочок обертки, и кровь с моих пальцев окрасила его в красный цвет.

Почему она не убежала?

Зачем принесла мне конфету?

Эта нелепая доброта казалась точь-в-точь той самой «дешевой сладостью», о которой говорил так называемый отец — бесполезной и раздражающей.

Я сунул обертку в карман и вернулся домой. Когда отец принялся хлестать меня ремнем, я не уворачивался, а тупо пялился на картину на стене.

И вдруг вспомнил ее — дрожащую, но не убежавшую. Точь-в-точь глупый кролик, случайно забредший в волчье логово, донельзя раздражающий своей тупостью.

Эпизод второй: Школьный зонт и невысказанное раздражение

В классе элитной школы слепило глаза от яркого света, но он никак не мог проникнуть в темные уголки моей души.

Пока Бебрыч и Толстяк шумно задирали нового учителя, я сидел у окна, вертя в пальцах перьевую ручку, чей кончик противно скрипел по крышке парты: вжик, вжик. Учительница была одета старомодно, носила толстые очки, а в руке держала черный зонт — с облезлыми спицами и затертым добела хлопковым куполом. Точь-в-точь такой же, как тот зонт в дождливом переулке годы назад.

Это была она.

Движение ручки замерло на полсекунды, в горле пересохло.

Какого чёрта она здесь забыла?

И с каких пор она учитель?

Когда Бебрыч попытался отнять у нее стопку методичек, я с грохотм швырнул ручку на парту.

Совсем не из желания помочь ей. Просто смех Бебрыча действовал на нервы, зудя над ухом надоедливой мухой.

Она присела, чтобы собрать разлетевшиеся листы, и ее пальцы случайно коснулись носка моего ботинка. Я намеренно надавил сверху, придавив ее руку к полу:

Мне захотелось проверить: станет ли она, как в тот раз, молча терпеть и предлагать мне всякую всячину?

От боли она отдернула руку, длинные ресницы дрогнули, но слез на глазах не появилось.

Совсем как в том переулке — глуповатая, но упрямая.

На уроке химии Бугай попытался засунуть стеклянную банку с маринованной лабораторной мышкой прямо в ее шкафчик.

Я перехватил его за запястье. Руки у нее были ледяные, а на тыльной стороне ладони виднелся светлый шрам — ровно в том же месте, что я приметил в переулке.

Я нарочно провел пальцем по этому шраму, желая причинить ей боль, желая заставить ее бежать — точно так же, как все остальные преподаватели в школе, которые обходили меня за версту при одном моем виде.

Но она не убежала. Только уставилась на меня расширенными глазами, в которых не было страха — лишь испуг.

В точности как тогда в переулке, когда она подбирала обертку: такая бесяче-непроходимо глупая.

Посреди ночи я вместе с Бебрычем и Толстяком заявился под окна ее общежития и принялся швырять камешки в стекла.

Заметив, как дрогнула тень за занавеской, я криво усмехнулся: наконец-то ей стало страшно.

Но когда в окно полетел третий камень, я резко опустил руку и велел остальным валить.

Сам не зная чего я ждал. Быть может, ждал, что она высунется и протянет мне зонт, как в прошлый раз?

Или выругает меня последним психом?

Однако ничего не произошло. Занавеска так и осталась висеть неподвижно, словно глухая стена.

На выходных в городе, когда я пинал ногами приставшего ко мне паренька, мой взгляд упал на стоявшую у супермаркета фигуру.

Ее полотняная сумка вывалилась из рук, а зубная паста покатилась по асфальту, испуганно замерши кроликом.

Я уставился на ее руки: шрам на тыльной стороне ярко выделялся на солнце. Внутри всё вскипело от глудого раздражения — уж слишком ярко она на меня смотрела, прямо как фонарный столбик в том переулке, выхватывая из темноты то, что я так тщательно прятал.

Я двинул Бебрыча под ребра, приказав прекратить драку. И вовсе не потому, что заступался за нее — меня просто бесил этот ее взгляд, в котором не было ни капли страха.

С тех пор она принялась творить странные вещи.

Помогала Люю Тяню собирать разорванные мной фотографии, завязывала куртку Чжоу Су, скрывая следы от грязи на штанах, и даже тайком запихивала мятные конфеты в крышку объектива камеры Майса — я обнаружил это, когда чинил фотоаппарат. Обертка была помятой, в точности как та самая, из переулка.

Я нарочно рвал ее конспекты, топтал фотографии, надеясь довести ее до белого каления, услышать ругань в свой адрес, добиться, чтобы она, как и все остальные, держалась от меня подальше.

Но она лишь опускалась на колени, подбирая обломки, ее пальцы крупно дрожали, но ругательств я не дождался, да и бежать она не собиралась.

Я снова сорвался на проверки.

На заброшенном заводе, когда Бугай удумал приковать ее цепями к металлическому каркасу, я оттолкнул его локтем — не из благородных побуждений, а потому что методы Бугая казались мне тупыми и избитыми.

Она обожгла палец о сигаретный бычок, и я молча швырнул на землю упаковку пластырей. Ничего не объясняя, просто потому что меня воротило от вида ее крови — она напоминала раненого котенка, от которого только лишние хлопоты.

Когда ее зонт полетел в мусорку, я не позволил Бебрычу растоптать его. Шрам на том зонте подозрительно напоминал шрам на моей спине — оба они заживали из рук вон плохо.

Я уверял себя, что делаю это лишь потому, что она — моя личная забава, и никому другому трогать ее не позволено.

И тем не менее, всякий раз, когда она защищала Люй Тяня или Чжоу Су, в груди словно вонзалась заноза.

Это была не боль. Это было раздражение. Бесило, что она разбазаривает свою жалкую заботу на недостойных людей. Включая меня.

Эпизод третий: Чердачные цепи и стертые следы

В день, когда отец запер меня на чердаке, я переломал и разнес всё, до чего дотянулись руки.

Железные цепи до крови натерли щиколотки, боль пронзала до мозга костей, но я не кричал — орать было бесполезно. Мать всё равно не придет, а отец станет бить лишь сильнее.

Снаружи послышались шаги. Легкие, шелестящие, похожие на капли в дождливом переулке.

Схватив деревянный обломок, я швырнул его в сторону окна, рявкнув, чтобы незваный гость убирался к чертям, но в ответ услышал:

— Это я.

Она.

Она протиснулась через оконный проем, заставив меня закашляться от поднявшейся пыли.

Сжав кулаки, я уже хотел обругать ее за излишнее любопытство, но когда она присела на корточки, подбирая пролитый антисептик, и ее пальцы случайно коснулись саднящей раны на лодыжке, слова застряли в горле.

Обрабатывая мне рану, она действовала очень осторожно. Когда раствор коснулся свежих ссадин, я судорожно сглотнул, но стерпел, лишь сильнее впившись ногтями в ладони — ее пальцы были донельзя теплыми, абсолютно чуждыми ледяной атмосфере чердака.

Она протянула кружку с горячим молоком. Брать я не стал, глядя лишь на поднимающийся от чашки пар, напоминавший туман в том самом переулке.

Немного погодя я все же взял ее. Прикоснувшись к ее рукам, я тут же отдернул пальцы — слишком тепло, до удушливого раздражения тепло.

На предложение освободить меня от цепей я сухо бросил:

— Бесполезно. Ключ у старика.

Однако она извлекла из кармана маленькие кусачки и принялась методично, миллиметр за миллиметром, перекусывать звенья цепи. Ладони ее покраснели от натуги, но она не останавливалась.

Я смотрел на ее руки, на отчетливо выделявшийся на свету шрам, и чувствовал, как сжимается горло.

Почему, черт побери, до нее никак не допрет, что я — никому не нужный отброс, не стоящий потраченных усилий?

Когда она взвалила меня себе на спину, я оцепенел.

Плечи у нее были узкими, но держала она крепко. Тепло ее тела передавалось через тонкую ткань рубашки, напоминая о тепле того старого зонта.

Я не сопротивлялся, лишь уткнулся подбородком ей в плечо, улавливая исходящий от волос слабый аромат мыла — не вызывающий тошноты парфюм, как у матери.

— Не выводи меня отсюда, — хрипло выдавил я. — Отец устроит облаву.

Она ничего не ответила, лишь продолжила шаг за шагом пробираться к окну.

Задний двор был усыпан опавшими листьями гинкго, превратившимися в сплошной желтый ковер.

Она опустила меня под деревом и, не говоря лишних слов, протянула рулон бинтов:

— Перевяжи сам.

Я проводил взглядом ее силуэт, направлявшийся к калитке — шаги были такими легкими, словно она собиралась раствориться в наступающем ветре.

Я не выдержал:

— Уходишь?

Не оборачиваясь, она лишь махнула рукой, и ее фигура окончательно скрылась за железной решеткой ворот.

На следующий день ее место в классе пустовало.

На углу парты лежали методички, а между страниц виднелась недоклеенная фотография заката.

У стены всё еще валялся черный зонт со сломанными надвое спицами.

А на столе Чжоу Су обнаружилась мятная конфета в помятой обертке.

— Она что, свалила? — Бебрыч подплыл ближе, голосом выдавая испуг.

Я промолчал. Резко сгреб со стола ее конспекты и швырнул на пол, разорвав бумагу в клочья.

Тот самый снимок заката выскользнул наружу, и я принялся яростно втаптывать его в грязь ботинками — будто пытаясь стереть малейшие следы ее пребывания здесь.

Затем я подхватил стоявший у стены зонт и выбросил его в окно. Спицы со звонком ударились о стену, разлетевшись на еще более мелкие куски.

Чжоу Су попытался сделать шаг ко мне, но Бугай удержал его за плечо:

— Не лезь. Он сейчас совсем с катушек слетел.

Я стоял у окна, глядя на кружащуюся во дворе листву гинкго. В груди намертво застряло тягостное, удушливое чувство.

Это была не боль. Пустота. Точь-в-точь как разнесенная мной стена в отцовском кабинете, за которой не осталось ничего, кроме холода.

Спустя мгновение я усмехнулся. Тихо, с гниловатым привкусом крови: она все-таки ушла. Точно так же, как мать, как и все остальные, кто пытался подойти ко мне ближе.

Я повернулся и зашагал прочь, оставляя на белой рубашке грязь и кровавые разводы, похожие на жутковатую картину.

Уже на выходе я бросил Бебрычу:

— Подберите этот чертов зонт и сожгите к чертям.

Когда огонь охватил ткань, купол затянул характерный звук тления, напомнивший мне шум дождя в том самом переулке.

Стоя перед костром и наблюдая, как обугливаются и ломаются спицы, я почему-то вспомнил, как она протягивала мне зонт. Вспомнил шрам на ее руке. Вспомнил тепло ее спины.

Раздражение в груди переплавилось во что-то жесткое и беспощадное.

Я знал: она исчезла. Словно тень в дождливый день, словно ускользнувший свет.

А я по-прежнему остался тем самым никчемным ублюдком, запертым в отцовском кабинете, всё той же волчьей тварью, укрывшейся в темноте.

Больше я никому не позволю подойти к себе. Больше не позволю себе чувствовать это раздражение.

В дальнейшем я так и остался для отца «бездарным отродьем», зато в глазах окружающих превратился в исчадие ада.

Стискивая в руке пистолет, я смотрел на дрожащих от страха людей, видя в них маленьких Бебрыча и Толстяка.

По ночам, в дождливые часы, воспоминания о ней постепенно тускнели. Иногда на память приходил тот зонт из переулка, момент, когда она угощала меня конфетой, а после я машинально тянулся за сигаретой. Едкий табачный дым заставлял меня кашлять — совсем как пыль на чердаке или гарь от догорающего костра.

Холодно. И до жути жестоко.

http://bllate.org/book/23297/2503592