Между бровей Мо Хэна пролегла легкая складка.
Слово «молодоженежа» было ему незнакомо.
Но он не стал ничего объяснять и отступать тоже не стал.
Громкий голос сидевшей перед ним смертной доводил его до головной боли.
Мо Хэн видел, как рука тетушки Ван легла на лоб Гу Циньи, проверяя температуру.
Движение было грубым, но в нем таилось то, чего он никогда прежде не встречал…
Ничем не обоснованная забота совершенно чужого человека о другом человеке.
— Ничего страшного, жар еще не поднялся.
Тетушка Ван повернулась, почесала затылок и с улыбкой произнесла:
— Парень, не нервничай, у меня нет злых умыслов.
Я — тетушка Ван из соседнего дома, этот дом принадлежит мне, он вечно пустовал.
Я вот заглядываю сюда время от времени прибраться. Пустому дому нужна людская теплота, иначе он со временем рухнет.
Судя по вашему виду, вы попали в беду. Не переживайте, деревня здесь глухая, никто сюда не заглянет.
Мо Хэн ничего не ответил, лишь холодно глядел на нее, и бдительность на дне его глаз ничуть не уменьшилась.
Он никак не ожидал, что дом на самом деле принадлежит этой тетушке, и еще меньше ожидал, что она совершенно его не боится.
— Ты меня не боишься? — спросил он.
— Ой, ты об этом?
Тетушка Ван опустила голову, глядя на лужу крови на земле, затем снова подняла ее и беспечно махнула рукой.
— Мой старик всю жизнь промышлял охотой, каких только ран я, твоя тетушка, не видела? Разве тут есть чего бояться?
Говоря это, она уже засучила рукава, подошла к кровати и, наклонившись, принялась развязывать верхнюю одежду Гу Циньи, насквозь пропитанную кровью.
Тетушка Ван распахнула одежду и, увидев на нижней сорочке разрез от клинка и рану, из которой продолжала сочиться кровь, судорожно втянула воздух и бросила на Мо Хэна укоризненный взгляд.
— Эх ты, молодежь, раз она так тяжело ранена, почему сразу не сказал?
— Только и стоял столбом, как чурбан.
Иди, ступай на кухню, вскипяти горячей воды да найди чистую тряпицу. Эту рану мало просто замазать лекарством, ее зашивать надо.
Закончив отдавать распоряжения, сыпавшиеся словно из пулемета, она повернулась и принялась осматривать старую рану на правом плече Гу Циньи.
Мо Хэн направился на кухню.
На плите стоял железный чайник, весь покрытый черной копотью от копоти и огня, крышка была с отколотым уголом и сидела набекрень.
Рядом лежала охапка наколотых дров, аккуратно сложенных в поленницу.
Мо Хэн поднял одно полено, посмотрел на него и снова положил обратно.
Он не знал, что нужно поджигать сначала — траву или дрова.
В Пещере Тысячи Змей горячая вода была без надобности.
Поразмыслив, он запихнул дрова в топку, затем взял с плиты кресало и чиркнул пару раз.
Искры упали на пальцы и погасли.
Из жилой комнаты донесся торопливый голос тетушки Ван:
— Воду поставил?
Мо Хэн не откликнулся.
Он чиркнул еще несколько раз, кресало до блеска вытерлось о кремний, и наконец искра упала на сухую траву, породив крошечный язычок пламени.
Он наклонился и слегка подул на топку.
Огонек робко лизнул сухие дрова и тут же угас.
Мо Хэн нахмурился и цыкнул языком.
Затем он сложил пальцы в заклинание меча, кончики его пальцев на мгновение замерли в рукаве, и дрова в печи внезапно с гулом вспыхнули.
— Вода греется, — поднялся он.
— Греется? Так быстро?
Тетушка Ван просунула в кухню половину туловища и заглянула в топку.
Она увидела лишь ярко полыхающие дрова и стоявший на плите железный чайник, от которого уже начинал подниматься пар.
— А парень-то шустрый.
С этими словами она снова скрылась в комнате.
Мо Хэн стоял, прислонившись к плите, и оранжево-красный свет очага играл на его профиле, то вспыхивая, то затухая.
Вода в чайнике постепенно зашумела, издавая глухие звуки, которые становились все громче.
Белый пар вырывался из носика и, клубясь, растворялся в прохладном ночном воздухе.
Мо Хэн перелил кипяток в деревянный таз и отнес в жилую комнату.
Тетушка Ван смочила в горячей воде тряпицу, отжала ее и принялась очищать от запекшейся крови кожу вокруг раны Гу Циньи.
Она протирала ее и одновременно продолжала без умолку болтать:
— Рана-то какая глубокая, боюсь, шрам останется.
Девушка с виду такая тихая и скромная, как же ее угораздило так пострадать...
Вы что, на разбойников нарвались? Или вас кровные враги преследуют?
Ладно-ладно, больше не буду спрашивать, и ты мне ничего не рассказывай. У меня язык за зубами не держится, узнаю лишнее — не удержу в секрете.
Мо Хэн стоял рядом, не в силах описать то странное чувство, что шевельнулось в его груди в этот момент.
Он смотрел, как тетушка Ван, согнувшись, отмывает рану Гу Циньи, а выбившиеся из-за уха пряди волос падают ей на лицо, и у нее нет времени их поправить.
Она без устали о чем-то щебетала, но руки ее работали не переставая.
Гу Циньи во сне поморщилась от боли, и тетушка Ван тут же замерла, наклонившись к самому ее уху:
— Ничего-ничего, тетушка сделает все полегче, вот зашьем, и сразу полегчает.
Вдруг тетушка Ван о чем-то вспомнила, выпрямилась, и голос ее прозвучал встревоженно:
— Ох... зашивать-то я не умею!
Она перевела взгляд с Мо Хэна на лежащую на кровати Гу Циньи и принялась тереть руки о полы верхнего халата.
Кабана зарезать — это пожалуйста, а вот шить раны живому человеку... Эту работу я точно не осилю.
Тут же врача звать надо, я пойду в поселок —
— Не нужно.
Мо Хэн присел на край кровати и движением пальцев запечатал несколько точек на теле Гу Циньи.
— Игла есть? — спросил он.
— Ох, игла... игла найдется!
Мо Хэн достал из поданной тетушкой Ван шкатулки для рукоделия толстую иглу, а из рукава извлек моток тончайшей нити.
То была вовсе не обычная нить, а оставленная после линьки духовная шелковая нить змеи, прозрачная и прочная, почти неразличимая для глаз обычного смертного.
Он зажал пальцами кожу с одной стороны раны и уже занес руку с иглой.
— Эй, постой-постой-постой!
Тетушка Ван наотмашь схватила его за запястье и силой отвела руку от раны.
Ты что, так сорочку... то есть рану зашивать собрался?!
Брови Мо Хэна сошлись на переносице, в глазах мелькнуло раздражение, и он резким движением выдернул руку.
Игла держалась твердо, нить была вдета, запекшаяся кровь вокруг раны очищена — он никак не мог взять в толк, чего еще нужно ждали.
Тетушка Ван, глядя на его выразительное лицо, сперва опешила, а затем звонко рассмеялась.
Она забрала у него иглу и покачала головой.
— Я же говорю, ты, парень, за людьми ухаживать не умеешь. Разве так раны зашивают? Ты что, собрался втыкать в живую плоть холодную иглу?
Она поднесла кончик иглы к пламени масляной лампы и принялась водить им туда-сюда.
Кончик иглы в огне из серебристо-белого стал темно-красноватым, а затем снова вернулся к серебристому оттенку.
— Это дезинфекция называется! На игле всякая грязь сидит, если не прокалить ее хорошенько и загнать в плоть, рана нагноится, и тогда ее еще труднее будет вылечить!
Мо Хэн посмотрел на прокаленную иглу в ее руках, и меж его бровей залегла легкая тень.
В Пещере Тысячи Змей он не раз зашивал собственные раны и никогда прежде не раскалял иглы.
Тело Тэншэ не боялось смертных миазмов и ядов, а заражение ран и вовсе никогда не принималось им в расчет.
Но Гу Циньи была смертной.
Ее хрупкое тело не вынесло бы никакой беспечности.
Хоть он и не знал обычаев смертных, но понимал, что злых намерений у тетушки Ван не было.
Тетушка Ван прищурилась, разглядывая нить в руках Мо Хэна.
— Что это у тебя за нить такая? На паутину похожа.
Мо Хэн небрежно бросил:
— Лечебная нить.
Тетушка Ван умолкла и, высоко подняв масляную лампу, наклонилась еще ближе к кровати.
Мо Хэн опустил голову и принялся зашивать рану Гу Циньи.
Порез на боку был глубоким — Чжоу Ху полоснул ее от линии талии по косой к подреберью.
Длина разреза составляла около трех цуней, и в самом глубоком месте едва не виднелась белоснежная надкостница.
Края кожи и плоти вывернулись наружу, слегка побелев от долгого контакта с кровью.
Клинок был смазан змеиным ядом, и кожа вокруг раны отливала неебливой синевой.
Большая часть токсина была подавлена ранее влитой Мо Хэном духовной энергией, но несколько тончайших нитей яда все же продолжали расползаться по крошечным подкожным сосудам.
Подобно черновато-синим прожилкам, они безудержно ползли от краев раны в сторону талии и живота.
Рука Мо Хэна, державшая иглу, на мгновение замерла, а затем опустилась.
Кончик иглы вонзился в плоть, прошел сквозь фасцию и показался с другой стороны.
Следом протянулась духовная нить: в момент прохождения сквозь кожу прозрачное волокно обагрилось кровью и тускло заблестело в свете масляной лампы.
Третий стежок.
Четвертый.
Пятый.
……
Тетушка Ван стояла рядом, держа масляную лампу, и боялась даже дышать полной грудью.
Она видывала, как старые охотники зашивают звериные шкуры, и не раз замечала, как соседские жены латают детскую одежду, но никогда еще не встречала никого, кто так искусно и странно зашивал бы человеческие раны.
Сила каждого движения, расстояние между стежками и натяжение нити были абсолютно одинаковыми.
Сделав последний стежок, Мо Хэн отрезал нить и вернул иглу в шкатулку.
Тетушка Ван шумно выдохнула и, глядя на то, как Мо Хэн аккуратно перевязывает Гу Циньи, произнесл:
— Парень, а ведь ты зашиваешь лучше любого лекаря в уездном городке. Кем ты вообще работаешь?
Мо Хэн оставил вопрос без ответа.
Он свернул оставшиеся полотна ткани, положил их у изголовья и вновь прикоснулся ко лбу Гу Циньи.
Жар не поднимался, пульс стал ровнее, чем прежде.
Хорошо.
— Ладно, не хочешь — не говори.
В шкафу у меня еще лежит одежда, которую я сшила для дочери до замужества. Эта девушка ростом и фигурой в точность с нее, должно быть, придется впору. Пойду принесу.
В глазах Мо Хэна мелькнуло едва уловимое смягчение, голос оставался холодным, но в нем уже не было прежнего отторжения.
— Благодарю.
Эти два слова он произнес так тихо, что при малейшей рассеянности их было бы невозможно расслышать.
Однако тетушка Ван расслышала их отчетливо, тут же расплылась в улыбке, и ее зычный голос вновь зазвучал на всю комнату:
— Да что ты! Мы же соседи, помогать друг другу — наш долг!
Сказав это, она стремительно выскочила за дверь, но у самого порога обернулась и ткнула пальцем в сторону Мо Хэна:
— И ты, парень, не стой столбом, ступай на кухню да подогрей воды, как очнется — ей пить захочется.
http://bllate.org/book/23256/2497987
Готово:
