Два дня спустя, в одной из больниц в Триполи, Ливия.
Ли Минхуэй, китаец, в этот момент с тревожным видом сидел на больничной скамье вместе с несколькими другими членами Партии национального возрождения.
Дверь операционной медленно приоткрылась.
— Господа, это просто чудо!
Врач со слезами радости на глазах крепко пожал руку одному из членов Партии национального возрождения.
— Неужели?
— Да, он выжил. Но… жить ему на этом свете осталось всего год… А после… тут уже и боги бессильны…
На мгновение лицо врача помрачнело.
— Главное, что жив… Главное, что он жив… — те члены Партии национального возрождения судорожно и взволноваленно задышали.
— Я хочу еще раз навестить вашего лидера, — медленно поднялся Ли Минхуэй.
Сам он был китайским купцом, по воле случая оказавшимся в ливийской Триполи по торговым делам. Не слишком хорошо ориентируясь в местности, он по ошибке забрел в Сахарскую пустыню. Он уже почти умирал от жажды, когда совершенно случайно встретил тяжелораненого Беккера и тех самых партийцев. Руководствуясь теорией социального дарвинизма, члены Партии национального возрождения изначально вовсе не собирались его спасать, однако Беккер настоял на своем, благодаря чему китаец и остался в живых.
— Войти могут все. У пациента сейчас почти полностью утрачена способность к нормальному передвижению, так что в дальнейшем вам потребуется уделять ему максимум заботы.
— Хорошо.
Ли Минхуэй крепко пожал врачу руку и вместе с партийцами направился прямо в операционную.
На больничной койке от прежнего блеска Беккера не осталось и следа — как и от его хладнокровия в критических ситуациях. Его лицо было искажено отчаянием и глухим нежеланием смириться с судьбой, а губы непрестанно бормотали: «Почему… почему… я жив… почему… он тоже жив… почему…»
— Лидер! — один из членов Партии национального возрождения бросился к койке Беккера, как безумный, и дрожащей рукой сжал его ладонь.
— Сколько раз… я говорил… я больше не достоин… быть… вашим лидером…
— Нет! Вы были им прежде, вы остаетесь им сейчас и будете в будущем. Главное, что все мы живы…
Беккер дрожащей рукой приподнялся и легко коснулся лба партийца, а затем бросил взгляд на стоявшего рядом Ли Минхуэя.
— Ли Минхуэй… верно? Подойди… сюда.
— Да… лидер, — с сомнением произнес тот два заветных слова.
— Ты нам нужен… Эквивалентный обмен… Я спас тебе жизнь… А ты поможешь мне кое в чем. Впрочем, делать особо ничего не придется. Нужно лишь сделать так, чтобы император Великого Тан на востоке узнал: в далёкой… западной Германии существует партия… под названием Партия национального возрождения. И еще… вы все.
Беккер перевел взгляд на тех членов Партии национального возрождения, которые горько рыдали.
— Помогите мне… написать письмо… канцлеру Вагнеру… пишите под мою диктовку…
Берлин, резиденция канцлера.
Уже два дня о Беккере не было ни слуху ни духу — будто сквозь землю провалился. Быть может, всё упиралось в тогдашнюю несовершенную разведывательную сеть, но так или иначе, никакой информации о нем обнаружить не удавалось. Лишь подозревали, что взрыв в небольшом ливийском городке как-то связан с Беккером — во всяком случае, временные рамки сходились. Но что еще? Что он вообще натворил? Из-за чего прогремел этот взрыв? Обо всем этом Вагнер не имел ни малейшего представления.
С тех пор как он принялся нещадно закручивать гайки и повышать налоги, юнкеры и капиталисты принялись безостановочно давить на Викторию. Вкратце всё сводилось к двум фразам: «Вагнер — простолюдин, что он смыслит в государственных делах? Вашему Величеству не следует поддаваться его чарам». И еще: «Мы все абсолютно преданы Королевству Германия и лично Вашему Величеству. А то, что у нас водится немного деньжат — это вполне нормально…»
Из-за всего этого последние два дня Виктория практически не разгибала спины. Самое неприятное заключалось в том, что доносы-то поступали на имя Виктории, и обвиняли в них именно Вагнера, так что нельзя же было поручить разбирательство самому Вагнеру…
До какой же степени была загружена Виктория? Завтрак, обед и ужин — ни одного приема пищи за все это время. Главные двери оставались наглухо закрытыми, и даже если Вагнер лично являлся к ней, она неизменно находила тысячу предприлогов отказать ему. Всегда живая и энергичная девушка последние двое суток не видела белого света и не вдыхала свежего воздуха.
«Интересно, каково ей там сейчас…»
— Господин канцлер, есть новости! — взволнованная Эселин влетела в кабинет с конвертом в руке, напрочь забыв о любых правилах приличия.
— Какая же ты нетерпеливая… что там стряслось?
Вагнер неторопливо потягивал кофе. Как бы сильно ни скребли кошки на душе, он не смел показывать свою тревогу окружающим. В конце концов, если даже Вагнер опустит руки, то кому еще можно верить в этой источенной язвами Германии?
— Вот, письмо из Ливии, а в качестве отправителя указан сам Беккер!
— А? Кхе-кхе…
Вагнер поперхнулся и выхватил конверт прямо из рук Эселин.
— С чего это… Беккер вдруг вздумал мне писать? И что он мог там написать?
Терзаемый сомнениями, он медленно вскрыл конверт.
Уважаемый канцлер Вагнер!
Здравствуйте.
Мы ведь старые знакомые, к чему все эти церемонии с представлением?
Я глубоко сожалею о том, что мне пришлось опоить императрицу снотворным и самовольно забрать печать из ее рук. Но это был вынужденный шаг. В знак своей искренности я готов поведать вам о событиях последних двух дней.
Два дня назад, в день моего рождения, я собственноручно выбрал для себя могилу — в отдаленном ливийском городке. Я отправился туда на поиски Моро.
Там я заблаговременно распорядился прорыть подземные ходы. Под тем городком были заложены тысячи фугасов. Жители этого места уже давно были полностью одурманены Моро и превратились в его фанатичных приспешников… они получили по заслугам…
Я полагал, что стольких людей — закаленных в боях, прошедших со мной огонь и воду ветеранов Партии национального возрождения — будет достаточно, чтобы без особого труда расправиться с Моро. Но я просчитался. Мы потерпели сокрушительное поражение, потеряв почти весь личный состав. Те, кому поручалось выдвинуться к западной окраине селения и активировать взрывчатку, были заблаговременно обнаружены людьми Моро.
Однако до этого я подстраховался.
Мне удалось заманить стражников Леонардо следовать за мной в то самое место. Способ активации бомб предельно прост — настолько, что для взрыва достаточно было просто пройти по определенному участку. Но кто мог знать? Я понятия не имел, станут ли телохранители Леонардо преследовать меня и удастся ли кому-то из них случайно наступить на мину, спровоцировав взрыв.
Впрочем, жизнь изменчива, в ней всегда находится место и удаче, и беде. Небеса, судя по всему, вовсе не желали моей скорой гибели. Они угодили точно на мину и подорвали ее.
Ну а дальнейшее вам уже довелось прочитать в Берлинской газете…
Позднее Моро исполосовал мне живот ножом, искромсав плоть в фарш. Но произошло второе чудо — я выжил… Небеса просто не захотели меня отпускать…
Я не понимаю… но раз я все еще жив, раз свыше мне дарована отсрочка, значит, в этом мире у меня осталась незавершенная миссия.
Вагнер, мы останемся противниками. В этот мой последний год я хочу… хочу сыграть на полную катушку и довести начатое до конца…
Что касается зерна, можете выделить его столько, сколько сочтете нужным. Людей у нас почти не осталось…
И последнее.
Предупредите императрицу, чтобы она поберегла свое здоровье.
То лекарство обладает побочным эффектом: оно многократно повышает риск внезапной смерти от переутомления. Даже если худшего удастся избежать, оно вызывает глубокий обморок. Не давайте императрице изнурять себя… пусть побольше отдыхает…
Дочитав до конца, Вагнер отбросил конверт в сторону и наотмашь распахнул дверь. Не обращая внимания на удивленную Эселин и даже не додумавшись заказать экипаж, он на предельной скорости бросился к Городскому дворцу Берлина…
Твою мать… Я же говорил, почему это императрица два дня не отзывалась на стук в дверь — не дай бог она там внутри от истощения концы отбросила!
Городской дворец Берлина.
— Ваше Величество! Ваше Величество!
Как безумный, Вагнер со всего маху принялся таранить парадные двери Городского дворца Берлина. Стоявшая неподалеку стража тут же попыталась преградить ему путь —
— Пошли вон, ублюдки!
Выхватив у опешившего охранника связку ключей, Вагнер проигнорировал все предупреждения и с размаху пнул тяжелые створки.
— Ва… Величество?
Узрев перед собой императрицу с плотно закрытыми глазами и безвольно повисшими на столе руками, Вагнер остолбенел. В иное время он бы хладнокровно взвесил все варианты — в конце концов, оставалась вероятность, что она просто уснула. Но сейчас он был не в силах сохранять хладнокровие…
— Ваше Величество… Ваше Величество! Очнитесь же, очнитесь! Живо открывайте глаза, мать вашу! Мы ведь договаривались съездить в Великобританию, собирались кое-кого разыскать. Мы давали слово привести империю к светлому будущему! Хватит притворяться спящей! Живо просыпайтесь!
Как умалишенный, Вагнер изо всех сил тряс безвольное тело Виктории, но та не подавала признаков жизни.
— Дыхание… верно… дыхание.
Дрожащими руками Вагнер поднес ладонь к носу Виктории.
— Слава богу, слава богу, жива… А вы двое…
Глаза Вагнера яростно сверкнули, уставившись на двух перепуганных насмерть охранников, трясшихся у входа.
— Какого хрена вы тут охраняли! Выволочь обоих во двор и расстрелять!
— Помилуйте, господин канцлер! Помилуйте! Мы ведь просто…
— Фух… — Вагнер сделал глубокий, протяжный вдох, постепенно беря себя в руки.
— Сами… разбирайтесь, как искупить свою вину… Иначе… пойдете под военно-полевой трибунал…
— Слушаемся! Благодарим за дарованную жизнь!
***
— Где… где это я… — Виктория медленно приоткрыла глаза.
Перед ее взором предстал роскошный замок. То была родовая резиденция династии Гогенцоллернов, место, где она появилась на свет.
Она опустила глаза и оглядела свои руки.
— Виктория! Виктория! Иди обедать! — донесся из глубин замка голос матери.
Виктория медленно подняла голову: на втором этаже замка выглянула из окна ее мать, улыбаясь и маня ее рукой.
Раз уж… это ее собственная мать… к черту все вопросы! Мне совершенно плевать, где я сейчас нахожусь!
— Иду, иду!
— Наша маленькая принцесса, добрый день. Смотри, я приготовила твое любимое клубничное пирожное.
С улыбкой мать протянула ей тарелку, на которой красовалось именно то лакомство, которое Виктория обожала больше всего на свете.
— Спасибо, мамочка!
Виктория бросилась к матери и крепко обняла ее.
— Ах ты моя хорошая, мамина радость.
Мать нежно поцеловала ее в лоб.
— Послушай маму, солнышко. Как только доешь, сразу иди в свою комнату учить уроки по политологии, хорошо? А то папа снова разозлится.
— Но мамочка, я не хочу учить… это так скучно…
— Ну же…
Мать ласково улыбнулась и потрепала ее по голове.
— Когда ты вырастешь, тебе предстоит стать императрицей — совсем как твоему папе… Понимаешь? К тому же сегодня к нам пришел необычный учитель. Его уроки политологии тебе точно понравятся!
— Ой… ладно уж…
Вскоре из-за ворот донесся мерный стук копыт.
— Твой папа вернулся, пойди поздоровайся с ним…
— И не подумаю. У него вечно такое лицо, будто он покойника съел — мрачный и ледяной…
— Но ведь он твой отец… Послушайся, иди…
— Не нужно…
Строгий и глубокий голос отца раздался прямо от парадного входа.
Вильгельм II.
Его лицо выражало крайне натянутые чувства.
В тот год — шел 1917-й, и маленькой Виктории исполнилось пять лет — положение дел на Западном фронте Германии выглядело удручающе. С самого начала Первой мировой войны Вильгельму II удавалось наведываться домой едва ли раз в год, да и то на час-другой.
— Пообедаешь — и живо за учебники. Мне… мне не нужно ваше сочувствие.
— Фридрих… ты вечно такой… и так домой почти не выбираешься…
— Я сказал, мне не нужно ваше сочувствие!
Вильгельм II тяжело вздохнул, бросил мимолетный взгляд на Викторию и вновь зашагал прочь за ворота…
— Раньше он хоть пару часов мог побыть дома, а теперь и минуты не задерживается…
Голос матери звучал глухо и надломленно.
— Ступай, обед окончен…
— Хорошо…
Не говоря ни слова, Виктория опустила голову и направилась в кабинет. Она прекрасно понимала, что творится на душе у отца, но в свои пять лет… она была совершенно бессильна чем-либо помочь.
Только переступив порог кабинета, Виктория увидела сидевшего за столом молодого человека в очках и с изысканными манерами истинного джентльмена.
— Здравствуйте, барышня Виктория. Меня зовут Лу Юй, я учитель из далекого Восточного края. Для меня великая честь обучать вас здесь. Скажите, знаете ли вы, откуда я родом?
— Из восточных стран, очевидно же… — подумать только, он сам только что сказал, что прибыл с востока, кто же он после этого.
Лу Юй улыбнулся.
— Восток — понятие слишком обширное. Там немало государств. Я родом из страны по имени Тан. Обычно мы величаем ее Великой Тан, а вы можете звать ее просто… Китай.
Лекции Лу Юя были на редкость увлекательными. И все же политика оставалась политикой. Как ни крути, а в голову маленькой девочке нужные знания лезли с трудом — даже если в душе ей уже исполнилось восемнадцать… Ее мысли блуждали где-то далеко.
Заметив, что ученица витает в облаках, Лу Юй не стал ее прерывать, а просто молча наблюдал.
— Эй, а почему ты прервался? — наконец опомнилась Виктория и повернулась к нему.
— Я ждал вас.
— Прямо как я жду отца?
— М? О, ну да…
— Кстати, мой отец…
— Пожалуй, давайте не будем продолжать эту тему, барышня Виктория…
Лу Юй слегка занервничал. Кто знает, какие уши прячутся за этими стенами — не хватало еще вдруг неожиданно заработать острое отравление свинцом, и кому потом доказывать свою правоту…
— Ой, да ладно тебе, расскажи… Папа ничего тебе не сделает, я прикрою!
— Ох… ну… ладно, раз так…
Рассказы об отце Виктория слушала с исключительным вниманием. Никакого отравления свинцом Лу Юй не получил, да и шпионских ушей поблизости, судя по всему, не нашлось. Он тоже был попаданцем из двадцать первого века. В прошлой жизни из-за тяжелой депрессии он и жить-то особо не хотел. Очутившись в этом мире волей случая, он устроился учителем, а затем попал сюда в качестве домашнего наставника Виктории. Строго говоря, перспектива словить пулю волновала его не так уж сильно. Куда важнее казалось повлиять на будущую германскую императрицу. Если удастся сформировать у нее правильное мировоззрение, глядишь, Вторая мировая… и вовсе не случится?
Он сам толком не понимал, откуда взялась эта женщина-император и почему в данной временной линии фигурирует некая Виктория. В его воспоминаниях у Вильгельма II отродясь не было дочерей… но факт оставался фактом. А вдруг в будущем Германия продолжит жить при монархии и она действительно взойдет на престол?
Поэтому, параллельно с оценками Вильгельма II глазами века двадцать первого, он исподволь прививал ей основы социалистических и конфуцианских идей. Все те крылатые фразы Виктория прилежно конспектировала в блокнот. Так было тогда, так оставалось и теперь.
Даже тринадцать лет спустя она не изменилась. По-прежнему жаждала спасти отца, по-прежнему рвалась спасти свою родину.
Время летело стрелой, миновало еще пять лет.
В 1922 году спасти отца Виктория так и не сумела. Как тогда, так и сейчас. В этой временной линии Вильгельм II скончался от сердечного приступа всего через четыре года после того, как в 1918-м его согнали с престола. Виктория не понимала: ему ведь едва перевалило за шесть, он… совсем не казался старым. Почему же…
После смерти Вильгельма II рухнуло всё ее привычное окружение. Те, кто прежде раболепно кланялся ей, теперь плевали в спину на улице. Прежняя ласковая и заботливая мать превратилась в безумицу, бормотавшую под нос одни и те же фразы. В чем именно они заключались, Виктория уже не помнила да и не желала вспоминать…
Почему расплачиваться за грехи отца приходится ей, да еще в двойном размере?
И тем не менее она продолжала жить в том самом замке. Стоило ей попытаться выйти наружу, как стражники у ворот тут же с криками отгоняли ее палками. То был не замок — то была тюрьма…
Наконец настал 1930 год, ей исполнилось восемнадцать. Она достигла совершеннолетия и получила право взойти на престол. Она наконец обрела шанс вырваться из этой тюрьмы и отправиться туда, куда звало сердце.
— Но… быть императрицей — так тяжело… я больше не хочу…
Голос Виктории звучал слабо. Ей чудилось, будто перед ней распахнулись две двери: одна вела в беззаботное детство, а вторая… возвращала в суровую реальность, где предстояло и дальше нести бремя императорской власти, продолжая влачить… куда более мучительное существование, чем прежде.
— Какую же… сторону мне выбрать…
Все картины детства давным-давно растаяли в дымке. Отец, мать, детские забавы, учитель Лу Юй, обучавший ее в те далекие дни — те самые охранники у ворот забили его палками до смерти лишь за то, что он пытался отстоять ее право перешагнуть порог.
— Это ее свобода! Вы попираете ее право на свободу, лишаете ее человеческого достоинства!
Слова Лу Юя… она помнила их по сей день. И все же, как ни крути, именно те несколько лет в раннем детстве были… самыми счастливыми в ее жизни… или нет?
По другую сторону стоял Вагнер. Тот самый… заботившийся о ней канцлер. Тот самый… скверный по характеру, но отдающий себе отчет в своих поступках Беккер. Тот самый… заносчивый донельзя юнец Шустер. Те самые… трудившиеся в поте лица на благо империи рабочие, солдаты, защищавшие Германию, миллионы простых немецких граждан…
Виктория сделала глубокий вдох и окончательно приняла решение.
Выбор — воплощение свободы, проистекающее из волеизъявления человека и одновременно являющееся его доказательством. Однако на выбор вечно влияют всевозможные объективные и субъективные факторы, из-за чего всегда найдутся те, кто сочтет любой выбор ошибочным, заявив, будто все за вас уже решено заранее, а сам выбор — лишь иллюзия. Таких людей именуют фаталистами.
Но что несли с собой выборы прошлого? Именно череда выборов в истории раз за разом творила чудеса. И точно так же: лишь потому, что выбор бывает верным или ошибочным, он обретает подлинный смысл.
Или, вернее сказать, выбор сам по себе и есть смысл.
Для Виктории не имело значения, за какой именно дверью она окажется. Не имело значения и то, почему именно она ступила за этот порог. Раз она сделала выбор — значит, она существует.
Она…
Свободная, обыкновенная, со множеством мелких изъянов, но способная в решающий момент встать грудью —
Человек…
http://bllate.org/book/22734/2408966
Готово:
