Чу Цзюэ не ответил. Он просто смотрел на неё, и во взгляде его не было ни ненависти, ни обиды — ничего.
В ту весеннюю пору, у озера в императорском загородном поместье, госпожа Лю упала в воду, и он бросился её спасать. На глазах у всех он подхватил её, промокшую насквозь, прильнувшую к нему в обмякших одеждах. Он женился на ней из чувства долга.
Позже он узнал, что это была не случайность. Она всё подстроила. Она давно положила глаз на место княгини Цзин и заранее рассчитала, что в тот день он будет проходить мимо озера. Падение в воду, крики о помощи, спасение, мокрые одежды, всеобщее внимание — каждый шаг был частью её замысла.
Но он не винил её.
Он не был жесток с ней: она ни в чём не нуждалась — ни в еде, ни в одежде, ни в жилье, — и получала всё приличествующее ей уважение. Чего бы она ни пожелала, он давал. Хотела везти дела в Княжеской резиденции — он позволял. Родственники её мужа просили о должностях — он устраивал. Он думал, что сполна исполнил свой супружеский долг.
Однако на пути в ссылку она ни разу не подошла к его телеге. Ни разу. Он лежал на повозке, охваченный жаром, с гноящимися ранами, а она сидела в экипаже и, отгородившись занавесками, даже носа не казала наружу. Воду, кашу и лекарства — всё это приносила только та служанка, что разводила огонь.
У госпожи Лю снова потекли слёзы. Ей было и стыдно, и досадно: её тайные замыслы разоблачили при всех, и она полностью лишилась лица. Её губы дрожали, пальцы дрожали, и всё тело била мелкая дрожь.
— Чу Цзюэ, я... — Она протянула руку, желая ухватить Чу Цзюэ за рукав, но, взглянув на его ноги, испуганно отдернула её, а в её глазах мелькнуло нескрываемое отвращение.
Чу Цзюэ, казалось, заранее знал, что она так поступит, и ничуть не удивился. Его руки лежали по бокам, неподвижные, словно сухие ветки.
Заметив, что Чу Цзюэ игнорирует её, госпожа Лю вмиг переменилась в лице: слёзы сменились досадой, досада — неприязнью, а неприязнь переросла в ненависть, которая полыхнула в её глазах багровым огнем.
— Да ты думаешь, сам-то много лучше?! Ты хромой! — Ее голос сорвался на визг, резкий, как нож, царапающий железный котел, или ногти, скребущие по доске. Этот крик разорвал вечерний воздух, резанув людей по слуховым перепонкам. — Ты хромой! Калека! Ты до конца дней своих не сможешь встать на ноги! И с таким-то паралитиком, по-твоему, кто-то станет возиться? Кто станет за тобой ухаживать? Вот эта уродливая девчонка? Да она увязалась за тобой только потому, что ей идти некуда! Думаешь, она к тебе искренне привязана? Она лишь хочет выжить!
Взгляд Чу Цзюэ дрогнул. Не от боли или обиды — от холода. Словно по льду зимней реки ударили камнем: трещины поползли от центра во все стороны, но лед не раскололся, лишь покрылся сеткой трещин.
Чжаоди, сидевшая на корточках у костра, услышала эти слова.
Её пальцы судорожно сжались. Сухая ветка в её руке затрещала и едва не переломилась. Она подняла голову и посмотрела на госпожу Лю. Та всё ещё стояла у повозки, тыча пальцем в сторону Чу Цзюэ, с открытым ртом продолжая что-то кричать. Но Чжаоди больше ничего не слышала. В её ушах звучали лишь те два слова — хромой, калека.
Она встала.
Она и сама не понимала, зачем поднялась. Это её не касалось. То были дела мужа и жены, а она — чужой человек, ей не следовало вмешиваться. Она знала, что нельзя. Знала. Но всё равно встала. Она подошла к госпоже Лю и встала между ней и Чу Цзюэ.
Увидев её, госпожа Лю на мгновение опешила, а затем презрительно усмехнулась:
— Ты чего приперлась? Ты ему кто вообще? Девка, что кашеварит на очаге...
— Я девка, что кашеварит на очаге, — произнесла Чжаоди. Голос её был негромким, но твердым. Твердым, как вбитый в землю деревянный кол, который не сдвинет никакой ветер и не раскачает никакой ливень. — Но даже эта девка знает, что такое совесть.
Госпожа Лю приоткрыла рот, но тут же захлопнула его.
— Вы столько лет замужем за князем, разве он хоть в чём-то вас обделил? — Чжаоди смотрела на неё прямо, не пряча глаз и не отводя взгляд. — Ваши родственники захотели получить должности — князь устроил. Вы пожелали заправлять делами в резиденции — князь позволил. Чего ни попросите — всё вам давал.
Всё это Чжаоди слышала от служанок в Княжеской резиденции; те больше всего судачили о Вэй Мине и госпоже Лю. Вэй Мин был идеальным мужем в глазах каждого, а княгиня — той, чьей завидовали все служанки, мечтая отыскать столь же покорного каждому слову супруга.
От этих воспоминаний Чжаоди разозлилась еще сильнее, перевела дыхание и продолжила:
— На дороге в ссылку вы сидели в повозке в тепле, сытая и укрытая перинами. А князь лежал на телеге, с гноящимися ранами и несбиваемым жаром. Вы хоть раз навестили его? Хоть одним глазком взглянули?
Губы госпожи Лю задрожали:
— Ты...
— Сами и носу не кажете, так еще и припасы свои прячете, ни единой крошки никому не дадите. Разве вы не знаете, что за жадность и уединение в еде настигнет кара? И у вас хватает наглости приходить сюда и срывать злость на княже? Да как у вас совести-то хватает? Неудивительно, что ваше положение княгини подошло к концу — даже если бы вы не оступились на этот раз, небеса сами нашли бы способ свести с вас счеты.
У госпожи Лю снова брызнули слёзы. На этот раз это был настоящий плач — тот самый отчаянный плач человека, которого разоблачили так, что ему негде спрятаться и некуда деться. Она закрыла лицо руками, её плечи содрогались, а приглушенные ладонями рыдания звучали удушливо, глухо и жалобно.
— Сами всё подстроили, чтобы упасть в воду и заставить князя жениться на вас. Сами выбрали эту дорогу, так почему же не идете по ней до конца? На кого пеняете?
Госпожа Лю разрыдалась в голос. Это было уже не беззвучное, тихое оплакивание, а горький рев ребенка: широко раскрыв рот, она размазывала по лицу слезы и сопли. Она опустилась на корточки прямо на землю, закрыла лицо руками и заходилась рыданиями всем телом.
Чжаоди стояла перед ней и молча смотрела на её плач.
Она не испытывала к госпоже Лю ни капли жалости. Раньше, в Княжеской резиденции, ей доводилось видеть госпожу Лю — высокомерную, увешанную золотом и драгоценностями, окруженную всеобщим почтением. Всё это ей дал Чу Цзюэ, но она не ответила ему ничем хорошим, напротив — лишь пнула лежачего.
Костер продолжал гореть. Похлебка в котле весело булькала, испуская пузыри. Ню У, прислонившись спиной к валуну и ковыряясь в зубах, с наслаждением наблюдал за хорошим представлением.
Он услышал здешний шум еще раньше, но не стал подходить. Откинувшись на камень, закинув ногу за ногу и зажав в зубах травинку, он полуприкрыл глаза, а уголки его губ тронула легкая ухмылка, словно он слушал дивную мелодию.
Чем громче рыдала госпожа Лю, тем выше поднимались уголки его губ. Похоже, его догадки оправдались: Чу Цзюэ и вправду списал госпожу Лю со счетов.
Дождавшись, пока госпожа Лю выплачется, он неторопливо поднялся, отряхнул пыль с брюк и направился к ним.
Подойдя к госпоже Лю, он заглянул ей в лицо сверху вниз. Женщина сидела на корточках, сотрясаясь от рыданий; её волосы растрепались и прилипли к лицу, покрытому разводами из слёз и соплей, и выглядела она крайне жалко.
Ню У вытащил из-за пазухи грубую лепешку — ту самую сероватую, твердую как камень и покрытую пятнами зеленой плесени по краям. Он бросил её прямо перед госпожой Лю. Лепешка упала на землю, пару раз перекатилась и покрылась слоем пыли.
— Ну будет вам, хватит реветь. Берите, ешьте, — бросил он равнодушным и раздраженным тоном.
Госпожа Лю подняла голову и посмотрела на валявшуюся на земле лепешку. Серая, каменная, с зелеными пятнами плесени по краям. Она глядела на неё, но поднимать не спешила.
— Не хочешь? — Ню У приподнял бровь. — Не хочешь — ходи голодной.
Госпожа Лю согнулась в три погибели. Её руки дрожали: когда она попыталась поднять лепешку, та выскользнула из пальцев, пришлось подбирать её во второй раз, прежде чем удалось наконец удержать. Она сжала лепешку в ладони так крепко, что костяшки пальцев побелели.
Она поднялась на ноги, не глядя ни на Чу Цзюэ, ни на Чжаоди — ни на кого вообще. Опустив голову, она лишь хотела скрыться от чужих глаз.
Как выяснилось, её опасения были напрасны: кроме Ню У, который провожал взглядом её сутулую спину, на неё больше никто даже не взглянул.
http://bllate.org/book/22722/2407363
Готово:
