В результате со временем сложилось ощущение, будто отсутствие чёрных волос или чёрных глаз ещё не делает человека членом королевской семьи, но вот их наличие автоматически причисляло его к ней — это правило превратилось в негласный закон, укоренившийся в сознании каждого.
Поэтому, глядя сейчас на темноволосого юношу в своей постели, Саломан первым делом подумал: не является ли этот парень неким «плодом любви» покойного императора, оставленным им на стороне.
Однако внутренний голос тут же подсказывал Саломану, что такого просто не может быть.
Если бы в те времена действительно существовал некий наследник с чёрными волосами, Айлоэр сейчас вряд ли смог бы так уверенно восседать на троне — хотя, по правде говоря, ни сам Айлоэр, ни его матушка до сих пор не чувствовали себя в безопасности.
Может, он просто покрасился?
Впрочем, вероятность этого была крайне мала. Из-за установленного в империи порядка, хотя простые граждане и обладали свободой в выборе нарядов, красить волосы в чёрный цвет и носить чёрные контактные линзы строго запрещалось — подобные вольности приравнивались к оскорблению королевского достоинства.
Пока Саломан предавался этим размышлениям, юноша на постели тихонько всхлипнул от холода: Саломан как раз приподнялся, утащив за собой одеяло.
Это движение вернуло Саломана к реальности, и он задумался над вопросом, который должен был задать себе гораздо раньше: он ведь засыпал, обнимая Цюцю, так куда же подевался Цюцю?
Хотя раньше он уже спал с Саломаном (…), на самом деле Тан Уцю вовсе не привык делить ложе с другими. Однако на этот раз он сам придвинулся к Саломану — потому что от того исходило такое невероятное тепло!
Во время сна Тан Уцю всё ещё чувствовал себя истощённым, но лихорадка пока не началась. При этом внутри его тела по-прежнему гнетился какой-то неумолимый холод, от которого не спасало даже укутывание в терморегулирующее одеяло — по-настоящему уютно он чувствовал себя, лишь свернувшись калачиком в объятиях Саломана.
Поначалу Тан Уцю, сохраняя остатки здравого смысла, даже размышлял, не слишком ли неприлично с его стороны так поступать. Но ощутив, что Саломан вовсе не против, он успокоился и продолжил лежать как ни в чём не бывало. Впрочем, поступок Саломана тронул его до глубины души, и он решил, что по выздоровлении обязательно отблагодарит его по полной программе.
Именно поэтому, засыпая, Тан Уцю мёртвой хваткой вцепился в Саломана — хотя, судя по его коротким и пухлым передним лапам, максимум, на что его хватало, это сжимать в кулачках складки чужой пижамы.
Вот только посреди ночи у него поднялась температура, и тогда теплая аура Саломана стала казаться ему невыносимой.
К тому моменту Тан Уцю уже спал, но из-за недуга сон был тревожным, и он начал ворочаться в объятиях Саломана. Естественно, при таких бурных телодвижениях Саломан не мог продолжать сладко спать. К тому же мягкая шёрстка под рукой внезапно сменилась на гладкую и нежную кожу. Он открыл глаза — и остолбенел: откуда в его постели взялся посторонний человек?!
Из-за жара голова у Тан Уцю совершенно не соображала, поэтому он даже не понял, что его заветное желание превратиться в человека вдруг исполнилось… к тому же Саломан разглядел его совершенно голым.
Впрочем, если судить по меркам самого Тан Уцю, от его былой невинности и так давно ничего не осталось.
Это должен был быть прекрасный и безмятежный вечер: за окном мерцали звёзды, ночное небо казалось чистым, а пушистый комочек сладко спал на груди, находясь на расстоянии вытянутой руки. Саломан редко мог позволить себе насладиться столь глубоким сном, когда Цюцю был рядом. Единственное, помня о возможном ночном жаре, он сохранял малую толику бдительности, чтобы в случае ухудшения состояния Цюцю вовремя позвать Линдуня.
Кто же знал, что вместо приступа лихорадки Саломана ждёт превращение зверя в человека.
Когда он проснулся, лицо юноши оказалось совсем близко, так что он почти ощущал его дыхание. Тонкие, гладкие руки обвивали его за талию, а одна нога покоилась прямо на его бедре.
Саломан почувствовал себя слегка ошеломлённым.
И правда, не сумев отыскать пушистый комочек, Саломану волей-неволей пришлось поверить в это не укладывающееся в голове событие: изящный юноша с тонкими чертами лица, судя по всему, и был тем самым Цюцю.
Разве этот шарлатан Линдунь не утверждал, что Цюцю — вовсе не Доминатор?!
Впрочем, Саломан не зря повидал на своем веку немало бурь: преодолев первоначальный шок, он довольно быстро смирился с этой реальностью.
Если подумать, раз уж изначально Цюцю мог общаться с ним, Доминатором, в зверином обличье, а также вести беседы с биомеханическим Флоси, то способность принимать человеческий облик казалась вполне логичным продолжением?
Какая к чертям логика?!
Ощутив изменения в собственном теле, особенно в районе низа живота, Саломан едва сдержал лицо, чуть не потеряв остатки самообладания!Изначально, обнаружив в своей постели незнакомца, Саломан тоже заметил едва уловимые изменения в собственном теле. Однако он умел сдерживаться куда лучше обычных Доминаторов, а потому сумел хладнокровно обдумать, преследует ли незнакомец какие-то скрытые цели и куда подевался его Цюцю. Но теперь, когда Цюцю и этот юноша в его сознании внезапно слились воедино, Саломан почему-то почувствовал облегчение и смутное, не успевшее оформиться до конца желание, из-за чего тело стало реагировать ещё более неконтролируемым образом.
Саломан впервые в жизни испытал неловкость: в тот самый момент, когда Цюцю спал с абсолютно невинным выражением лица, в его собственном теле происходили такие перемены — разве можно было оставаться невозмутимым?
Назло ему, казалось, даже небеса решили вмешаться: Тан Уцю сонно захлопал глазами…
У Саломана едва не возникло желание сбежать со стыда!
Но вскоре он заметил, что, хотя юноша и открыл глаза, в его глазах, похожих на черные бриллианты, совершенно не было фокуса:
— М-м… как жарко…
Лежавший рядом юноша обладал словно выточенными чертами лица. Сейчас его бледные щеки из-за жара покрылись ярким румянцем, делая его необыкновенно привлекательным, а глаза, которые в обычное время должны были быть черными и сияющими, блестели от выступивших слез. Нежная и гладкая белая кожа теперь окрасилась в едва заметный розовый оттенок от высокой температуры. Из-за юного возраста тело мальчика казалось довольно хрупким, но пропорции костей были идеальными, а ноги — прямыми и длинными.
Спокойные, лишенные всяких эмоций глаза Саломана внезапно сузились, и в них мелькнул сложнейший отблеск, такой быстрый, что его едва можно было уловить.
Из-за того, что во второй половине ночи поднялась температура, проснувшись на следующий день, Тан Уцю не почувствовал того бодрящего прилива сил, который обычно приносит крепкий ночной сон — вместо этого тело ломило от усталости. Однако утешало то, что в голове не было никакой тяжести, а прежде заложенный нос и сухость в горле значительно прошли. Похоже, ему не придется пить эту горькую бурду!
Тан Уцю позабыл, что в мире с развитыми медицинскими технологиями такая мелочь, как простуда, лечится обычным проглатыванием безвкусных пилюль.
Как только настроение улучшилось, он почти не обратил внимания на то, что лапки и нижняя часть тела слегка ныли, а в районе малыша ощущалось небольшое жжение… Наверное, просто показалось? Тан Уцю не стал забивать себе голову. Вот только обнаружив, что он снова оказался в объятиях Саломана, да еще и в тот момент, когда тот принял облик Пернатого змея, он искренне удивился.
К тому же, Саломан почему-то до сих пор валялся в постели.Он как раз пристально смотрел на Саломана, как вдруг глаза того резко распахнулись!
У-ужас-то какой, чуть душу не вытрясло!
Тан Уцю, успокаивавший своё зашедшееся в слишком быстром ритме сердечко, даже не заметил, что Саломан смотрел на него с не меньшим потрясением.
Саломан до сих пор помнил мягкое и хрупкое тело юноши, прижимавшееся к нему в те мгновения: под его движениями из горла парня невольно вырывался стон, похожий на кошачье мяуканье — жалобное и трогательное. Влажное дыхание обжигало его шею, а застенчивость удивительным образом сочеталась с неотразимым, неизъяснимым очарованием. Он перехватил руку юноши, чувствуя, как тот под его руководством словно бы сжимает комок нежной ваты, охватывая его плоть, и послушно следует каждому движению, умело массируя, сжимая и лаская. Ладони паренька были настолько мягкими и нежными, что когда он, тяжело дыша, наконец излился, они покраснели и воспалились так сильно, будто кожа вот-вот сотрется до крови...Только после этого температура тела юноши заметно подскочила. Саломан не смел рисковать здоровьем парня, поэтому ему пришлось временно подавить свои желания. Он отнёс его в ванные комнаты, смыл с них обоих липкий пот, а когда юноша начал без устали жаловаться на жару, обернулся зверем и позволил тому в поисках прохлады обвиться вокруг него своими длинными и тонкими конечностями, точно осьминог.
Вспомнив об их стопроцентной генетической совместимости, Саломан уже мысленно решил, что ранним утром он обязательно проверят с юношей то одно, то другое. Но в итоге...
Стоило ему открыть глаза, как перед ним предстала пушистая и невероятно милая Большая панда!
Неужели всю прошлую ночь ему снился эротический сон?!
— Доброе утро, Саломан, сегодня всё такая же прекрасная погода!
Тан Уцю совершенно не подозревал о бурных терзаниях в душе сидевшего перед ним мужчины... вернее, мужчины-Пернатого змея. Ни о чём не догадываясь, он прищурился и бодро поприветствовал его.
Прошлой ночью из-за жара он наверняка сильно вспотел, но сейчас его тело было не липким, а совершенно чистым и сухим. Нетрудно было догадаться, что в этом крылась заслуга Саломана. Для Регент и Принц было огромным поступком позаботиться о таком животном... Сам того не замечая, Тан Уцю мысленно повысил Саломана из статуса золотого бедра, за которое он ухватился ради выживания в этом мире, до звания хорошего кореша, с которым теперь можно делить и радость, и горе.Сидящая перед ним большая панда наполовину подалась вперёд, прячась за одеялом. Её блестящие чёрные глаза были до того чистыми, что невольно хотелось укрыть это создание от любых невзгод, завоевать его доверие, а затем спрятать от посторонних глаз и баловать, поддавшись внезапному трепету в груди.
Но ведь подобная нежность подобает разве что по отношению к домашнему питомцу!
Печально было осознавать, что Саломан обнаружил: его прежняя умиротворённая ласка к пушистому круглому комку полностью испарилась, а ей на смену пришло то самое щемящее волнение, какое испытываешь при встрече с возлюбленным…
……
— Превосходно, Цюцю, ты полностью поправился! — радостно объявил Линдунь, и в его обычно меланхоличных глазах зажглись счастливые искорки. — Не ожидал, что у большой панды окажется такая мощная регенерация.
Приговаривая это, он аккуратно складывал свои инструменты, как вдруг заметил, что у кое-кого лицо сделалось прескверным с самого его прихода:
— Эм… Лорд Саломан, вы чем-то расстроены?
И кто же это вчера переживал так, что аж в лице изменился? С чего же это сегодня, услышав добрую весть о выздоровлении Цюцю, он всё ещё выглядит так, будто ему все вокруг должны?
Ох, прости меня, Будда, но злословить за спиной друга и прямого начальника — дело нехорошее.
— Ах ун… — Саломан, с тобой всё в порядке?
Тан Уцю ещё с раннего утра заметил, что с Саломаном творится что-то неладное, однако тот хранил молчание, и Тан Уцю, разумеется, оставалось лишь гадать о причинах. Неужели какие-то заботы по службе? Или он толком не отдохнул прошлой ночью, ухаживая за ним?
Да уж, несмотря на то, что прошлой ночью Саломан чуть было не взял его силой, Тан Уцю, сгоравший в бреду от жара, после выздоровления напрочь забыл обо всём, что произошло. Сам же Саломан никак не мог пересилить себя и задать столь смущающий вопрос: помнишь ли ты, как я ласкал тебя с ног до головы и кончил прямо на тебя? Ему оставалось лишь в одиночестве прокручивать в голове мысли о том, был ли это влажный сон или реальность, и беситься впустую.
Естественно, что при таком раскладе его физиономия оставляла желать лучшего — дурное настроение давало о себе знать.
И надо же было такому случиться, чтобы в этот самый момент кто-то вихрем ворвался в комнату.
Услышав о визите младшей дочери маркиза, Линдунь, изначально собиравшийся ещё немного понаблюдать за Цюцю и сделать записи, мгновенно подпрыгнул, бросил на Саломана многозначительный взгляд, сулящий тому всяческие неприятности, и, не задерживаясь ни на секунду, живо умыл ноги. От греха подальше: ему совсем не улыбалось наблюдать, как разъяренная девица увивается за мужчиной.
Прибывшей гостьей оказалась вовсе не кто-иначе, а Шангуань Гунцин, которую видели здесь ещё вчера.
— Доктор Линдунь?
Шангуань Гунцин передвигалась быстро: в этот момент она как раз дошла до дверей и нос к носу столкнулась с выходившим оттуда Линдунем.
Она знала, что Линдунь отвечает за здоровье Саломана, поэтому при виде доктора её лицо мгновенно изменилось:
— Почему вы здесь? У брата Саломана что-то болит?
Если бы не забота о манерах, она бы уже вихрем влетела внутрь.
— Вовсе нет, — поспешил успокоить взволнованную барышню Линдунь. — Я пришёл осмотреть Цюцю. Цюцю — питомец Его Высочества Регента.
— А, я знаю, — при упоминании того, что со здоровьем Саломана всё в порядке, лицо Шангуань Гунцин озарилось улыбкой, в которой сквозило едва заметное торжество. — Мы ведь вчера сами спасли Цюцю, так что я заглянула проведать, как он поживает.
Как бы не так! Она просто использовала это как предлог, чтобы повидаться с братом Саломаном. В конце концов, судя по вчерашнему дню, её дорогой брат Саломан проявлял к этому маленькому зверьку большой интерес, и она, разумеется, стремилась угодить его вкусам.
Хотя Шангуань Гунцин и не раскрывала своих истинных намерений, Линдунь прекрасно видел её насквозь.
В их кругах пылкая страсть младшей девицы из рода Шангуань к Регенту уже давно перестала быть секретом. Пусть Шангуань Гунцин никогда прямо не заявляла, что её возлюбленный — сам Регент, по её повседневному поведению людям из высшего света не составляло труда догадаться о её чувствах. И если она до сих пор не призналась открыто, то лишь из гордости, подобающей дочери знатного рода: чем выше статус семьи, тем сильнее дорожат приличиями.
Дом Шангуань был не просто маркизатом — в их руках находилась вся финансовая система Империи Цзялань. Более того, накопленных богатств и предприятий клана с лихвой хватило бы на то, чтобы любую из дочерей рода завалили предложениями руки и сердца. К тому же, если говорить о самой Шангуань Гунцин, при всей её избалованности — крошечном изъяне, который легко прощается девицам из благородных семей — её внешность и таланты были безупречны. Будучи младшей дочерью маркиза, она всё ещё училась в университете, но уже умела самостоятельно проектировать и создавать мехи класса А, в то время как её сверстники в таком возрасте дотягивали максимум до уровня В+.
Красивая, умная, из знатной семьи — можно сказать, что толпы Доминаторов добивались её расположения, не говоря уже об обычных поклонниках. Однако она ни разу не удостоила никого из них даже взглядом, всецело отдав своё сердце Регенту.
Сделай она выбор в пользу кого-то другого, её поклонники ещё могли бы на что-то надеяться, но раз уж соперницей оказалась фигура, превосходящая их по всем статьям во много раз, ухажёрам оставалось лишь молча отступить в тени и ждать, пока красавица не обратит внимание на кого-нибудь ещё.
Однако сам Регент, на которого были устремлены завистливые и ревнивые взгляды остальных, вовсе не испытывал радости от подобного благосклонного внимания. Напротив, настойчивость Шангуань Гунцин доставляла ему немало хлопот. Саломан видел, как она росла, превращаясь из пускающей слюни и сопли малышки в цветущую богиню, и воспринимал её исключительно как младшую сестру, пусть и не по крови. Именно поэтому, пока Шангуань Гунцин прямо не заявляла о своих чувствах, у Саломана не было повода дать ей прямой отказ.
Не станет же он заявлять девушке, которая в открытую ничего ему не высказывала: я тебя не люблю, и ты меня не люби. Подобное выглядело бы верхом самовлюбленности.
И хотя Саломан действительно страдал нарциссизмом, он совершенно не отличался чуткостью. Раз уж Шангуань Гунцин хранила молчание, а старый лис из клана Шангуань тоже не спешил раскрывать карты, он предпочитал делать вид, будто ничего не происходит, и даже не задумывался о трепетных романтических мечтах юной барышни.
К счастью, при всей своей пассивности в подобных делах, Саломан не питал иллюзий и не поощрял одностороннюю влюбленность Шангуань Гунцин. Напротив, поняв, куда могут завести её чувства, он стал относиться к ней значительно холоднее.
Саломан надеялся, что девушка сама отступит перед лицом трудностей, но он не учёл, что Шангуань Гунцин лишь сильнее увязнет в эффекте Зейгарник.
Если выразиться проще, срабатывало старое правило: чем недоступнее цель, тем сильнее желание ею завладеть.
Столкнувшись с подобной ситуацией, Линдунь, выступавший в роли праздного наблюдателя, мог лишь развести руками.
В конце концов, чувства Шангуань Гунцин к его другу и начальнику никак не отражались на нём самом. Более того, если отбросить все прочие факторы и взглянуть на вопрос чисто с медицинской точки зрения, генетическая совместимость Шангуань Гунцин с Саломаном была наивысшей…
Черт, стоило об этом подумать, как в мыслях невольно всплыл образ Цюцю…
— Доктор Линдунь? — недоуменно посмотрела на него Шангуань Гунцин. Почему у него вдруг такой странный вид?
— О, Цюцю уже в полном порядке, а Его Высочество Регент как раз ждёт вас. Так что я пойду, — поспешно прогнав собственные фантазии, Линдунь распрощался с девушкой, бросил взгляд на молчаливого молодого человека, следовавшего за ней по пятам, и быстрым шагом удалился. Если бы он остался хоть на секунду дольше, то наверняка вообразил бы в своей голове целый мелодраматический сериал.
Хотя Линдунь был весьма одаренным человеком, рядом с Саломаном он казался самым обыкновенным, а Шангуань Гунцин, разумеется, выбирала лишь лучшее. Не обратив ни малейшего внимания на уход доктора, она упорствовала в своём стремлении и порхнула в резиденцию, словно лёгкая бабочка:
— Брат Саломан, я пришла навестить Цюцю!
……
Навестив вчера Вдовствующую императрицу, Шангуань Гунцин с тех пор пребывала в сладких розоватых грёзах, ведь та пообещала помочь ей выйти замуж за брата Саломана!
Более того, она уже заранее намекнула об этом самому брату Саломану!
Шангуань Гунцин была готова взлететь от счастья!
Переполненная смесью волнения, трепета, восторга и радости, она, узнав с самого утра, что Саломан так и не вернулся в Замок Гэланвэй, просто не смогла усидеть на месте и помчалась к нему. А когда Саломан, всегда державший с ней холодную дистанцию, встретил её на этот раз непривычно мягким отношением, её уверенность в собственных силах окрепла окончательно. Ещё бы! Недаром же вчера брат Саломан вдруг изменил своё поведение — ведь с будущей женой положено обращаться совсем иначе!
И когда Шангуань Гунцин услышала, как Саломан говорит, что ему нужно с ней поговорить, её сердечко забилось о грудную клетку — неужели он прямо сейчас сделает ей предложение? Но она… она ведь ещё совсем к этому не готова!
Однако сколь сладки и полны надежд были её чувства в тот момент, столь же сокрушительной и невыносимой болью отозвалось в её сердце каждое слово Саломана!
Тан Уцю, устроившийся на коленях у Саломана, воочию наблюдал, как лицо девушки, ещё мгновение назад пышущее румянцем и застенчивостью, в один миг побелело как бумага. Даже будучи сторонним наблюдателем, он чувствовал укол жалости, но стоило ему поднять взгляд на Саломана, как казалось, что у того даже уголки бровей не дрогнули.
Саломан, разумеется, заметил и мгновенно покрасневшие глаза Шангуань Гунцин, и с трудом удерживаемые в них слёзы. Но он никогда не отличался сентиментальностью, а кроме того, искренне верил, что нерешительность порождает лишь новые беды. Поэтому он полностью проигнорировал хрупкую и ранимую девичью душу, сохранив прежнее холодное и безжалостное выражение лица, чтобы раз и навсегда оборвать любые надежды юной особы.
http://bllate.org/book/22702/2404499
Готово:
