Даньян-лаоцзу окинул взглядом шумную толпу. Его взор скользнул по испачканному в грязи Юань Чанъаню и перепачканному сажей Гу Уци, и он невольно зажмурился.
— Ван-сяоцзы, говори ты.
— Ученики Гу Уци напали на моего воспитанника, оклеветали его и переложили вину на пострадавшего, — голос Сяо Вана был холодным, словно лед.
Се Цинъянь, стоявший неподалеку, увидел, как его старшие соученики, до этого молча наблюдавшие за сценой, тоже вышли вперед, чтобы подтвердить слова своего учителя. Раньше им не давали и слова вставить, но теперь они наконец получили возможность высказаться.
Старшие ученики Юань Чанъаня тоже оказались не робкого десятка и тут же вступили в перепалку. Площадка снова наполнилась гомоном. Даньян-лаоцзу, не в силах больше это терпеть, наложил на всех заклятие молчания. Теперь, не считая Гу Уци, никто не мог произнести ни звука — даже невезучие соученики Се Цинъяня.
Насладившись внезапной тишиной, Даньян-лаоцзу перевел взгляд на Сяо Вана, который приобнимал выглядевшего обиженным Се Цинъяня. Старик нахмурился и несколько десятков секунд пристально разглядывал руку Сяо Вана, массирующую плечо Се Цинъяня. Почувствовав, что смотрит слишком откровенно, Даньян-лаоцзу сухо кашлянул. Он прекрасно понимал, кто на самом деле виноват, но, желая переключить внимание, сменил тему:
— Хватит шуметь. Кто там у тебя, Ван-сяоцзы? Пусть сам расскажет.
Се Цинъянь, поймав взгляд Сяо Вана, тут же вошел в роль. Он потер уголки глаз и в подробностях изложил всё, что произошло сегодня, упомянув и камень памяти, и события этого вечера. Юань Чанъань попытался было его остановить, но заклятие молчания Даньян-лаоцзу было не шуткой: он долго открывал рот, пытаясь издать хоть какой-то звук, но безуспешно.
Се Цинъянь, глядя на его потуги, едва сдержал смешок. Раньше тот любил провоцировать, а теперь сам попал в беду. Мало того, что он пострадал, так еще и инициатива полностью перешла в руки Се Цинъяня. Разве он мог упустить такой шанс?
Он отстранился от Сяо Вана, жестом попросив его отпустить себя. Сделав шаг вперед, он опустился на колени перед Даньян-лаоцзу и поднял камень памяти, активировав запись.
— Приветствую главу секты. Ученик Се Цинъянь докладывает: всё произошедшее — дело рук Юань Чанъаня, пятого ученика старейшины Цинчэня. Он оклеветал меня, без причины избил, а затем вместе со своими соучениками заявил, что я хотел его убить. Это чистой воды абсурд. Глава, взгляните на этот камень, и всё станет ясно.
Закончив, он вызывающе посмотрел на Юань Чанъаня. Его провокация была настолько явной, как и всегда. Юань Чанъань, который поначалу думал, что Се Цинъянь поумнел, теперь лишь убедился в его глупости. Запись на камне давно была подменена его учителем, а этот дурак все еще смеет так дерзко смотреть на него — просто ищет смерти. Его нынешние действия лишь приблизят его конец.
Се Цинъянь видел, чему тот радуется, и делал это намеренно. Он так долго готовил почву, что теперь хотел, чтобы и Юань Чанъань сполна вкусил горечь дискриминации.
Даньян-лаоцзу с помощью духовной силы забрал камень памяти и велел Се Цинъяню встать. Он перевел взгляд на Гу Уци. В его глазах читалось отвращение, но он сдержался, явно желая услышать хоть что-то вразумительное. Однако, прежде чем Гу Уци успел открыть рот, Даньян-лаоцзу произнес:
— Уци, пусть твой пострадавший ученик сам расскажет, как всё было, нечего тут голосить и мямлить. Посмотри на своего старшего ученика, поучись у пятого ученика Ван-сяоцзы. А то шум подняли такой, что слышно было издалека.
Се Цинъянь, слушая это, понял, что не ошибся в человеке. Этому так называемому главе секты было глубоко плевать, кто из учеников сильнее; его заботила лишь собственная репутация. Чтобы отпраздновать победу над повелителем демонов, все именитые секты Трех миров прислали своих представителей на этот банкет. Было потрачено немало духовных камней, чтобы показать величие их секты.
То, что Даньян-лаоцзу первым делом отчитал Гу Уци, доказывало: он доволен Сяо Ваном, считая, что тот олицетворяет достоинство их секты. Поэтому он даже не стал упрекать учеников Сяо Вана за участие в споре, а, наоборот, намекнул Гу Уци, что тому стоит поучить своих людей манерам. На самом деле, это был тонкий удар по самому Гу Уци. Ведь такое поведение учителя и ученика на столь важном мероприятии, пусть и не было катастрофой, в глазах окружающих превращалось в нечто значительное.
Слухи распространяются быстро. Людям не интересны факты, им подавай сплетни. А уж народ у нас всегда был мастер на такие вещи. Поведение Гу Уци и его учеников неизбежно вызовет насмешки, и Даньян-лаоцзу сейчас явно сдерживал гнев. Он до сих пор не посмотрел запись, надеясь замять дело, чтобы не давать другим сектам повода для разговоров.
Но Се Цинъянь не собирался позволить ему это сделать. Какое ему дело до лица Даньяна?
Заклятие молчания с Юань Чанъаня было снято. Он плюхнулся на колени и, глядя на Даньян-лаоцзу со слезами на глазах, воскликнул:
— Глава, я никогда бы не причинил вреда соученику! Вы же знаете, я всегда…
Даньян-лаоцзу, видя косые взгляды окружающих, поспешил прервать его. У него не было никакой привязанности к этому ученику, и если позволить тому продолжать, все представители сект решат, что он пристрастен. Он надеялся, что парень будет поумнее и всё решится внутри секты, но тот лишь продолжал выставлять себя жертвой. Поэтому Даньян-лаоцзу решительно наложил на него молчание снова и, взмахнув рукавами, сменил тему:
— Довольно! У меня дел невпроворот, некогда разбираться в ваших интригах. Раз уж есть камень памяти, давайте посмотрим, что на нем записано.
Юань Чанъань почувствовал нескрываемое раздражение главы и затаил злобу, но всё еще был уверен в своей удаче. Как только камень окажется у всех на виду, Се Цинъянь не сможет легко выкрутиться. Он сильно дернул Гу Уци за рукав, и тот, не имея выбора, выразительно посмотрел на Даньяна — заклятие молчания сняли.
— Хорошо, — сказал Юань Чанъань. — В таком случае, давайте скорее посмотрим запись, чтобы доказать мою невиновность!
Он говорил так уверенно, будто никогда не совершал подлостей. Его соученики и Гу Уци, видя такую уверенность, тоже прониклись доверием. С тех пор как они познакомились, всякий раз, когда Юань Чанъань был так самоуверен, это означало, что они получат выгоду. Естественно, они не упустили возможности вмешаться.
Вторая старшая сестра Юань Чанъаня, Ань Цзянсюэ, вышла вперед:
— Мы прекрасно знаем характер нашего младшего брата. О том, что произошло сегодня, мы уже узнали от старшего брата. Ты не только оклеветал его, так еще и на глазах у стольких людей пытаешься сжить его со свету. Какова твоя цель?
Третий старший брат добавил:
— Запись на камне наверняка была изменена тобой с помощью каких-то уловок! Глава, я клянусь, младший не может лгать!
Четвертая сестра, Ли Чучу, подхватила:
— Ань-ань самый добрый человек на свете, как он мог причинить тебе вред? А мой учитель стал таким из-за ваших с учителем козней! Иначе с чего бы ему так выглядеть?
Цзянь Имин, глядя на своих младших соучеников, наконец понял, что они задумали. Он произнес:
— Если запись на камне докажет невиновность моего младшего брата, то что ты намерен делать, Се-шиди?
Се Цинъянь не собирался ничего делать, но, заметив, что соученики снова готовы лезть в драку, поспешил их остановить и перешел к лести:
— Дорогие старшие братья и сестры, вы можете ругать меня, но зачем же оскорблять моего учителя? Мой учитель — благороднейший человек, как вы смеете клеветать на него?
Он взглянул на Сяо Вана. Тот выглядел сосредоточенным, и Се Цинъянь подумал: неужели этого недостаточно, чтобы его покорить? В ближайшее время ему нужно как следует задабривать своего учителя, чтобы, когда тот узнает, что Се Цинъянь его принудил, его наказали не слишком сурово.
Подумав об этом, он снова опустился на колени:
— Прошу глав сект быть свидетелями. Если доказательства на камне подтвердят, что я оклеветал Юань-шиди, я сам попрошу изгнать меня из секты.
http://bllate.org/book/22473/2365831
Готово:
