В общем и целом, когда вы мечетесь между двумя вещами, не в силах сделать выбор и полагая, что каждая из них хороша по-своему, финал обычно оказывается следующим: о, обе такие хорошие, мне так жаль от какой-то отказываться, так давайте же купим обе!
Если во время шоппинга вы наткнулись на две разные по фазу вещи, каждая из которых пришлась вам по душе, сможете ли вы выбрать лишь одну, оставив другую? Когда по дороге на учебу вы разрываетесь между тем, купить ли паровые булочки или лепешку, с огромной вероятностью вы возьмете понемногу и того, и другого.
И вот Чу Мо стоял там, слегка приподняв брови и наблюдая, как Сяо Юй после долгих колебаний молча бросила в тележку оба пакета с закусками: — Одной пачки мало, да? Две — в самый раз?
— Мм… — Сяо Юй вздрогнула, с застывшим выражением лица скосила глаза в сторону и, разумеется, увидела Чу Мо, который стоял неподалеку и с улыбкой смотрел на нее. Его глаза были слегка прищурены, а улыбка в уголки губ получалась до того мягкой, что у нее по спине побежали мурашки. — А, А-Мо!
При этом она не забыла резко наклониться, подхватить со дна тележки снеки и спрятать руки за спину.
Чу Мо прищурившись поглядел на нее с полминуты и довольно беспомощно улыбнулся: — Ладно, пусть будет две… Сяо Юй, если есть столько этой дряни, для здоровья полезного мало… Нельзя же терять всякую меру только потому, что я не упрекаю тебя в полноте.
Сяо Юй тут же расплылась в лучезарной улыбке и бросила лакомства обратно в тележку, однако после слов Чу Мо машинально глянула на собственные запястья. Вообще-то толстушкой Сяо Юй не была — просто не относилась к тем хрупким тростиночкам, чьей худобы добивается большинство девушек. Ее руки казались чуть пухленькими, зато запястья были белыми, донельзя тонкими и выглядели невероятно гладкими и нежными.
Никакая я не толстая… Сяо Юй недовольно надула губки, но тут же с прежним удовольствием повернулась и принялась разглядывать другие товары.
Глядя на ее слегка оттопыренную нижнюю губу, Чу Мо подумал, что она похожа на прижавшую ушки кошечку, до того невероятно милую, поэтому не стал ее останавливать, а просто повернулся и направился к соседней полке.
Там были выставлены всевозможные приправы и соусы.
Му Хаяньюань на мгновение замер, а затем тоже двинулся следом.
В этом супермаркете приправы были представлены в самом широком ассортименте — пожалуй, лучшем из всех, что Чу Мо доводилось видеть. Причем акцент делался вовсе не на привычных нам домашних масле, соли, соевом соусе и уксусе, а на всевозможных чудесных универсальных вспомогательных добавках.
— Например, стоит добавить капельку, и пресная тушеная свинина в тот же миг заблестит аппетитным жирком; или, скажем, добавка для свинины со вкусом рыбы, позволяющая в два счета получить целое блюдо, благоухающее и радующее глаз; а еще — компаньоны для овощей, лучшие друзья баклажанов: чего только душа ни пожелает, нет ничего невозможного.
Даже если вы новичок, впервые в жизни вставший к плите, с помощью этих приправ приготовленная вами еда приобретет особый неповторимый вкус, от которого пальчики оближешь.
Это место обычно пользовалось огромной популярностью.
Больше всего в кампусе университета Z хвалили устроенные на каждом этаже общежитий мини-кухни для жильцов: там имелась любая посуда — кастрюли, сковородки, чашки, а готовить можно было как душе угодно: тушить, жарить, варить во фритюре. Это было поистине идеальное место для студентов, чтобы наслаждаться жизнью и совершенствовать кулинарное мастерство в перерывах между учебой.
Но проблема заключалась в том, что готовить умели далеко не все; даже те, кто умел, в большинстве своем не могли похвастаться выдающимися кулинарными талантами; ну а если уж и мастерство, и навыки были на высоте… то откуда у студента университета Z, чье расписание было забито до отказа, столько свободного времени, чтобы пропадать на кухне?
И тогда сотрудники супермаркета, отвечающие за закупки, словно озаренные свыше, открыли этот специализированный ряд со специями. Так появился на свет отдел, который впоследствии заслужил горячие похвалы и от студентов, и от преподавателей, спас желудки множеству учащихся и привил им полезную привычку готовить самостоятельно — впрочем, к тому времени в самих приправах они уже не нуждались.
Теперь же, в условиях наступившего апокалипсиса, эти вещи казались особенно важными. В конце концов, в такое время ни у кого не останется ни времени, ни сил на то, чтобы основательно и с толком приготовить обед, а с такими приправами стряпня на скорую руку покажется не столь уж отвратительной на вкус.
Нетрудно было догадаться, что спрос на подобные товары в будущем постапокалиптическом мире не упадет.
Чу Мо стоял перед полкой, рассеянно потирая подбородок, и размышлял, так ли уж необходимо ему запасаться всем этим.
Возможно, эти штуки действительно удобны и ходовы, но для самого Чу Мо в них не было никакой насущной необходимости — в конце концов, он не только не нуждался в еде, но и вовсе утратил способность ощущать вкус. А собирать их ради последующей продажи… казалось совершенно бессмысленным.
К тому же сейчас они передвигались пешком, и тащить лишний груз было неудобно. Набирать припасы ради того, чтобы просто скрасить будущую жизнь Сяо Юй? Чу Мо долго смотрел на пестрящие разнообразием специи, но в конце концов повернулся и ушел.
…Быть может, ему и впрямь стоило позволить Сяо Юй хлебнуть лиха, чтобы она наконец осознала всю истинную жуткость этого нового мира и не стала, как в прошлой жизни, так легко отказываться от него ради призрачного искушения, исход которого был заведомо ясен.
— Ты… — с некоторой запинкой окликнул его Му Хаяньюань.
Разве он не стоял здесь так долго именно потому, что ему нужны эти вещи? Почему же… он ничего не берет?
— Мм? — Чу Мо обернулся и бросил на него взгляд. Заметив, как тот в нерешительности смотрит на него, а затем хмуро косится на приправы, Чу Мо, несмотря на всю недосказанность Му Хаяньюаня, мгновенно понял, в чем дело. — А… Забудь. Раз уж мы идем пешком, лучше не брать ничего лишнего, а это все-таки не предметы первой необходимости.
Му Хаяньюань приоткрыл рот, но, увидев, что Чу Мо уже повернулся спиной и уходит, так ничего и не произнес.
Хотя ему безумно хотелось сказать, что у него есть машина и он может помочь донести всё, что угодно… Но, подумалось ему, вряд ли тот захочет уходить вместе с ним. В конце концов… они ведь знакомы всего ничего.
И все же, если они расстанутся здесь, когда представится следующая встреча? Быть может, они больше никогда не увидятся?
Му Хаяньюань нахмурился, словно не понимая, с чего это его настроение вдруг так резко испортилось.
Товаров в супермаркете было в изобилии, но, обойдя его целиком, Чу Мо обнаружил, что не может выбрать для себя ровным счетом ничего нужного. Помещение оказалось огромным, а выкладка товаров — хаотичной, из-за чего человека, попавшего внутрь, не покидало ощущение, будто он заблудился в лабиринте багуа. Раньше Чу Мо и в мирное время вечно терял ориентацию в супермаркетах, а уж теперь — тем более.
Лишь увидев знакомые ряды со специями, Чу Мо сообразил, что уже сделал полный круг и вернулся на прежнее место, а руки его по-прежнему пусты.
Он замер на мгновение, молча глядя на пестрое разнообразие товаров перед глазами, но желания протянуть руку и что-то взять так и не возникло.
— Ладно… Пошли, — Чу Мо обернулся на Му Хаяньюаня и с улыбкой изогнул уголки глаз. — Чего ты все ходишь за мной? Разве тебе самому ничего не хочется взять?
Му Хаяньюаня пристально посмотрел на Чу Мо и покачал головой.
Больше не говоря ни слова, Чу Мо развернулся и зашагал прочь.
Наверное, направился к той девушке?
Му Хаяньюань нахмурился, но следовать за ним не стал. Он лишь отошел в сторону и принялся наблюдать, как тот медленно приближается к девушке, как с беспомощной улыбкой смотрит на ее заваленные снеками руки и лишь протягивает палец, чтобы легонько щелкнуть ее по гладкому белому лбу.
В улыбке сквозило баловство, во взгляде — нежность.
Му Хаяньюань поднял глаза и оглядел дальние ряды. В супермаркете было столько всего: еда, одежда, напитки, постельное белье — всё казалось таким манящим, таким… необходимым.
Вокруг толпилось столько людей: вот деловитая мать без устали выбирает для подросшего мальчика одежду на все сезоны, от зимы до лета, от нательного белья до верхней. Ребенку на вид лет четырнадцать-пятнадцать, но женщина не хочет упускать даже вещи на взрослого мужчину и готова без смущения толкаться с остальными;
вот пожилые супруги спешно отыскивают друг другу лекарства и, несмотря на тычки крепких молодых парней, снова и снова протискиваются в самую гущу толпы;
а вот маленький ребенок упрямо сжимает в ручкé флакончик с косметикой, твердя, что он нужен маме.
Они так ненасытны, так не умеют вовремя остановиться, что даже ругаются и бьются с другими за какие-то, казалось бы, мелочи… Но разве можно назвать их алчными глупцами? Вовсе нет — в большинстве своем они делают это ради близких людей.
Потому что они боятся, что тем чего-то не хватит в будущем, и потому теряют всякую меру; потому что хотят, чтобы любимый человек жил лучше и дольше, они хотят забрать с собой всё.
Хотят всё, считают необходимым всё, потому что страшатся непредвиденных испытаний, что могут выпасть на долю дорогих им людей. А сами они желают лишь одного: чтобы тот, о ком они тревожатся, выжил в любых обстоятельствах и выжил благополучно.
Они не вынесут и мысли о том, чтобы дорогой человек перенес хоть каплю боли или лишений.
И пусть даже кто-то делает это исключительно ради собственной выгоды — ну и что с того? Разве это не человеческая природа?
Какой же живущий на свете человек не имеет своих привязанностей? Кто не мечтает устроить свою жизнь лучше? Если лишить людей этого, в чем тогда вообще разница между жизнью и смертью?
Му Хаяньюань снова перевел взгляд на прежнее место. В полумраке того угла Чу Мо все еще стоял и смотрел, как девушка безостановочно набирает всякую всячину, то и дело возвращая что-то обратно.
Она то и дело оглядывалась на Чу Мо, словно о чем-то его спрашивая. Тот с мягкой улыбкой отвечал, а затем продолжал стоять на месте и наблюдать за ней с ленивым, чуть отстраненным выражением лица.
Вокруг кипела жизнь, стоял шум и гам, но этот юноша словно застыл на одном месте, окруженный мягкой улыбкой, но при этом отделенный от всех остальных невидимой пеленой.
Как может человек… оказавшись в месте, где можно безнаказанно брать всё подряд, не зная, что ждет его впереди, не желать абсолютно ничего? У каждого есть стремление заботиться о себе, о друзьях, о любимых, каждый хочет, чтобы он сам и те, кто ему дорог, жили лучше.
Говорят, нет желаний — нет и стремлений… но неужели на свете и впрямь может найтись кто-то, кто начисто лишен каких-либо стремлений?
Му Хаяньюань нахмурился и прищурился. Там, прислонившись спиной к стене, Чу Мо смотрел перед собой, но в его глазах стояла словно бы легкая дымка, отделявшая его от окружающего мира и делавшая до боли чуждым этому месту.
Казалось, будто ничто во всей этой суете земной не способно проникнуть в его сердце.
Он отталкивал всё и всех, оставляя лишь пустоту вокруг себя.
Но… как такое возможно? Прямо перед ним его девушка с сияющей улыбкой щебетала о чем-то, а неподалеку другие студенты, с которыми он явно был знаком раньше, собирали припасы. И сам он казался таким влюбленным в свою подругу… почему же ему настолько всё равно?
Вокруг него столько людей, отчего же он выглядит таким одиноким?
Он стоял там, источая тепло каждым движением ресниц и уголков губ, но взгляд его был так холоден… так пуст. Его фигура казалась почти призрачной, и в тусклом свете он выглядел словно иллюзия, готовая рассеяться от малейшего касания.
То ли он отрекся от этого мира, то ли мир отрекся от него.
Му Хаяньюань вздрогнул и внезапно сделал шаг вперед, намереваясь окликнуть его, но, уже открыв рот, сообразил… что даже не знает его имени.
Та девушка вечно звала его А-Мо, тогда, у входа в подвал, сквозь пелену шума до него донеслось чье-то обращение староста Чу, но сам он так и не представился.
Они были знакомы уже два дня, тот вытащил его из лап целой стаи зомби, не раз улыбаясь говорил ему спасибо, и даже ходил за ним по пятам по всему супермаркету, но парень так и не назвал своего имени.
Насколько же глубоким должно быть одиночество в душе человека, чтобы он оставался столь равнодушным к внешнему миру?
До какой степени привычным должно стать одиночество, чтобы он выработал такую холодность? Ему нет дела до окружающих, до друзей, до любимой… ему даже до самого себя нет дела.
Почему?
Му Хаяньюань поднял взгляд на лицо Чу Мо — как раз в этот момент тот повернул голову и случайно посмотрел прямо на него.
Му Хаяньюань подумал, что, пожалуй, никогда в жизни не забудет этот взгляд. Глаза, в которых обычно теплилось лишь мягкое, но несокрушимое равнодушие, при встрече с ним вдруг озарились ярким светом.
Словно кусок холодного нефрита внезапно попал под лучи солнца, в один миг отразив ослепительный, неземной сияющий блеск.
Чу Мо посмотрел на Му Хаяньюаня, склонил голову набок и тихонько улыбнулся.
Как в стихах: в теплый день на синих нивах нефрит рождает дымку… Зрелище поистине незабываемое.
Му Хаяньюань попросту остолбенел.
Говорят, что узы судьбы — это когда причины сплетаются воедино: то по чьей-то воле, то по собственной. И тот, с кем сводит тебя судьба, вовсе не обязательно окажется человеком, способным подарить тебе прекрасную жизнь.
Ты встречаешь его вовсе не для того, чтобы идти рука об руку и делать свое будущее счастливее; а лишь для того, чтобы состоялась сама встреча — просто потому, что так должно быть.
Самая глубокая связь в этом мире никогда не строится на клятвах о трех жизнях и вечной верности. Она означает лишь то, что с самого зарождения твоя душа существовала ради той самой тебя, что окажется рядом.
Пусть встреча наша не принесет ничего хорошего, пусть весь мир считает, что мы не созданы друг для друга, но если бы на свете не было тебя, если бы мы никогда не встретились… насколько же унылым стал бы этот мир!
И какой тогда вообще был бы смысл в моем рождении?
Враги мы или друзья — разве это имеет хоть какое-то значение?
— А-Мо? — Сяо Юй с удивлением обернулась на Чу Мо. Тот, прислонившись к белоснежной стене, смотрел куда-то вдаль с нежной и лучезарной улыбкой; а там, вдали, неподвижно застыл тот самый мужчина, который с самой первой встречи казался вечно бесстрастным, и тоже глядел в их сторону.
В этом мире всегда найдутся такие двое, при встрече которых начинает казаться, что… весь остальной мир замер в тишине.
И все случайные встречи, радости и горести, составляющие суету этой пыльной земли, служат лишь декорациями для их выхода.
Они — главные герои, а ты — всего лишь праздный зритель.
Сяо Юй нахмурилась, ощутив в этот миг странный, тревожный холодок. Чувствуя себя не в лучшем расположении духа, она резко развернулась, загородив Чу Мо обзор, и потянула его за рукав: — Пойдем поищем что-нибудь в другом месте… Здесь уже почти всё разобрали.
— Хорошо, — Чу Мо помолчал, отводя взгляд, опустил глаза на белое изящное запястье, вцепившееся в его рукав, и улыбнулся. — Тогда давай в другое.
Он увлек Сяо Юй за собой, а поворачиваясь, бросил мимолетный взгляд туда, куда только что смотрел. Стерев с лица следы недавнего внимания к точеной фигуре незнакомца, Чу Мо зашагал в противоположную сторону.
Конец августа — на дворе и впрямь стояла самая пора позднего лета. Но во взгляде, брошенном украдкой всего на мгновение, таился поистине пугающий холод.
— А я говорю — беру! Это приглянулось мне, и точка! И попробуй только возразить! — едва завернув за угол, Чу Мо и его спутники услышали громкий зычный голос. Шагнув ближе к арке перехода, они увидели знакомую фигуру, подбоченившуюся и горланящую во всю мочь.
Женщина постарше, всё еще облаченная в домашний халат, на вид лет сорока-пятидесяти, собрала начавшие седеть волосы на затылке с помощью самой обыкновенной ярко-лиловой заколки-краба. Ее глаза с вздернутыми к вискам уголками придавали лицу непроизвольно стервозное выражение.
Она загораживала телом несколько рассыпанных на полу пачек печенья и одновременно искоса, с презрением, взирала на прижатого к стене тщедушного мужчину, который от ее тирады даже не смел поднять головы.
Позади нее молодой человек в серой футболке безуспешно пытался утянуть ее за рукав — это был Ян Чжэнмин.
Мать Ян Чжэнмина являла собой полную противоположность своему единственному сыну. Сам Ян Чжэнмин всегда производил впечатление интеллигентного и книжного юноши, в то время как его матушка вела себя как самая настоящая рыночная базарная баба. Ее привычка орать, уперев руки в боки, заставляла окружающих шарахаться от нее как от чумы.
Тогда, у входа в супермаркет, она битые полчаса скандалила из-за пачки прессованного печенья с Ян Сяоэр; и сейчас ничего не изменилось — она по-прежнему перла напролом, твердо решив добиться своего любой ценой.
Вот только на сей раз противник оказался не ротаня Ян Сяоэр — вернее сказать, он был вынужден сдерживаться в силу определенных обстоятельств и не мог позволить себе открытую перепалку.
Выслушав порцию оскорблений, мужчина средних лет лишь с подавленной досадой опустил руки. Чувствуя, что обида жжет изнутри, он перед уходом бросил свирепый, полный злобы взгляд на стоявшего рядом Ян Чжэнмина.
Их пикировку как раз вовремя заметила мать Ян Чжэнмина, и ее тут же сорвало с катушек.
— Ты чего удумал, а?! Ты на кого это зыркаешь, на моего сына уставился?!
Заметив враждебный взгляд, брошенный на ее сокровище, женщина пришла в крайнее возбуждение и снова уперла руки в бока.
— Ты на кого глаза таращишь?! Да знаешь ли ты, кто мой сын?! Это он спас тех одаренных снаружи! Теперь во всем супермаркете только мой сын может замолвить за кого-то словечко! Он спаситель их жизней! А ты смеешь зыркать на него?! Мой сын — не та птица, на которую тебе позволено пялиться! А ну живо извиняйся, а то прикажу моим людям прихлопнуть тебя на месте!
Лицо мужчины помрачнело еще сильнее, приобретя поистине свинцовый оттенок.
Однако мать Ян Чжэнмина говорила правду: из-за прежних выходок выживших отношения с могущественными одаренными оставались натянутыми до предела, и лишь благодаря тому, что Ян Чжэнмин требовал открыть двери, большинство оказавшихся снаружи были ему искренне признательны.
Этим людям, лишенным всяких сил, было не обойтись без помощи магов, чтобы выбраться отсюда целыми и невредимыми, а для налаживания контактов с ними непременно требовался посредник в лице Ян Чжэнмина. В подобной ситуации любой соображающий человек понимал, что ссориться с ним себе дороже.
Мужчина вовсе не был глупцом, а потому, несмотря на потемпевшее лицо, молча развернулся и зашагал прочь, напоследок даже попытавшись изобразить на застывших губах подобострастную улыбку в адрес Ян Чжэнмина.
— …Эх, — Ян Чжэнмин с горьким вздохом проводил его взглядом, а затем повернулся к матери. — Мам, ну перестань ты так себя вести, всем сейчас нелегко. У нас и так полно вещей, незачем отбирать чужое… Давай не будем наживать врагов на ровном месте.
— Ишь чего удумал, я же о тебе пекусь! Наберешь побольше — и на душе спокойнее, — она обиженно зыркнула на сына, но стоило ей опустить взгляд на набитые до отказа припасами руки, как лицо ее снова озарилось самодовольной улыбкой. — Ой, сколько всего! Нам с тобой надолго хватит, а как кончится еда, глядишь, и правительство наконец порядок наведет. Умница у меня сынок, дальновидный — сразу догадался пойти заступиться за тех ребят снаружи, иначе откуда бы нам раздобыть столько добра? Хэ, остальные тут только слюни пускают от зависти, да толку-то!
http://bllate.org/book/22415/2353428
Готово:
