Тао Шаньцзэ ответил прохладным и ровным голосом, протягивая ему чашку теплого молока.Чи Мэй резко очнулся и посмотрел на стоящего перед ним человека. Во взгляде его не было сдержанности — лишь обнаженная, неукротимая жадность и тоска. Нахлынувшие чувства заставляли его конечности трепетать от возбуждения и в то же время испытывать животный страх. Его сердце глухо ныло, требуя разорвать плоть и раздробить кости человека, стоявшего перед ним, ведь по-настоящему обладать им можно было лишь поглотив целиком.
Но это не принадлежало ему. Это было вовсе не обладание.
— Хм, — усмехнулся Тао Шаньцзэ. Такой откровенный, не прикрытый ничем взгляд ясно давал понять, что этот тип ни в грош его не ставит. Держа в руке чашку с молоком, он выплеснул ее прямо ему в лицо. — Иди умойся, извращенец.
Чи Мэй вытер лицо, его одежда вся была в молочных потеках. Испытывая вину, он больше не смел ничего говорить, зашел в ванную и ополоснул лицо прохладной водой. Глядя на свое отражение в зеркале, он словно видел всех тех людей в том мире, что были точь-в-точь как он сам.
Ему хотелось узнать, о чем же Молодой господин Ли говорил с Тао Шаньцзэ, раз тот без оглядки последовал за ним. Неужели Тао Шаньцзэ постигнет та же участь, что и прежних гостей этого места, от которых не осталось даже костей? За несколько тысяч лет он не мог удержать в памяти все события, но эта история, казалось, давно стертая из памяти, вдруг вспомнилась сейчас.
Чи Мэй глубоко вздохнул, вытер руки и вышел.
Стоило ему уйти, как в зеркале вновь появилось лицо Чи Мэя. Он тоже внимательно вглядывался в свое отражение, а затем растянул губы в очаровательной, соблазнительной улыбке.
Тао Шаньцзэ протирал стол. Заметив, что тот вышел, он протянул ему лист бумаги и Хун Лянь.
— Держи, это то, что ты просил. Правда, весит куда тяжелее прежнего. Кстати, если подумать, я ведь никогда не видел книгу целиком. Ты всегда носишь ее с собой?
— Это не книга. — Чи Мэй посмотрел на это лицо, чувствуя, как его сердце снова заходится в смятении. Послевкусие, оставленное Миром Ляочжая, было слишком сильным, и чтобы сразу вырваться из его власти, требовалось время; он лишь боялся, что не успеет выйти из одного оцепенения, как придется ступить на новый путь.
— Что это значит?
— Это Пагода Ляочжай, башня, сотканная из сутр. Внутри заперты души несчастных в любви смертных, а также злых духов и свирепых призраков. — Чи Мэй вздохнул. — Тебе ее не увидеть, смертным в Аду Десяти Холодов не место.
Тао Шаньцзэ отвернулся. Стоило ему услышать об Аде Десяти Холодов, как в груди снова заныло. Отогнав эти мысли, он подумал: разве мог он, столько всего сделавшего в жизни доброго, угодить в ад?
— Я подогрел еще чашку молока. Если будешь смотреть на меня так и дальше, больше вообще не получишь ни капли. — Тао Шаньцзэ поставил кружку перед ним, предостерегающе глядя на него.
Вернувшись из того мира, Тао Шаньцзэ больше не заводил речи о воспоминаниях, связанных с ним, однако их отношения стали куда более гладкими, чем прежде.
Тао Шаньцзэ уже привык к присутствию Чи Мэя в доме. Даже когда Чи Мэй не мог принять человеческий облик, Тао Шаньцзэ отводил Туаньцзы в другую комнату, позволяя Чи Мэю сворачиваться калачиком у изголовья кровати или даже спать прямо под одеялом.
Туаньцзы долго выражало свое недовольство по этому поводу, но в качестве компенсации за такое пренебрежение Тао Шаньцзэ специально купил бедному котенку вяленого мяса, мясных рулетов и козьего молока, так что, довольно похрюкивая, зверек остался доволен.
Однако кошачий корм Чи Мэй, разумеется, есть не мог. Когда они садились ужинать вместе, его взгляд то и дело останавливался на Тао Шаньцзэ. Невысказанные, неясные чувства заставляли скрытые течения бурлить между ними, однако Тао Шаньцзэ хранил молчание, и Чи Мэй тоже ничего не говорил.
Стоило Чи Мюю вновь обрести силы и вернуть человеческий облик, как в те редкие ночи, когда он тайком пробирался к нему в постель, чтобы поспать вместе, Тао Шаньцзэ делал вид, что ничего не замечает, молчаливо позволяя это, хотя дальше границ дозволенного дело не заходило ни разу.
Он неизменно считал, что причиной тому были воспоминания Сан Цзымина, именно они породили подобные мысли. Что же до остального — того требовал сюжет.
Точно так же, как свадьба в видеоигре: пусть там горят фонари и звучат торжественные клятвы, в реальности это совершенно другое дело.
— Все показатели твоего тела сейчас намного лучше, чем раньше, — сказал врач, изучая медицинскую карту. Тао Шаньцзэ обращался к нему уже не раз, и доктор успел привыкнуть к нему. Бросив взгляд на стоявшего позади пациента Чи Мэя, он не удержался от вопроса: — Это твой брат?
Тао Шаньцзэ обернулся и встретился взглядом с полными тревоги глазами Чи Мэя. Любой, кто увидел бы их, ни за что бы не поверил, что они просто знакомые, а не связаны узами. Нем подумав, он ответил:
— Он мой младший брат. Значит, у меня по-прежнему рак желудка в терминальной стадии?
Его младший брат Чи Мэй с суровым видом кивнул. Ощущение было странным: он сопровождал Тао Шаньцзэ в больницу, в то время как коридоры были полны держащихся за руки супругов и самых близких людей. Если округлить, их отношения стали еще ближе.
— Почему ты об этом спрашиваешь? — врач поправил очки.
— Ничего так. — Тао Шаньцзэ взял результаты анализов и стал внимательно слушать наставления врача. Хотя в словах доктора сквозило мягкое предупреждение о том, что ему стоит оградить себя от разговоров с братом, беззаботный и бесстрашный вид Тао Шаньцзэ заставил врача улыбнуться и расслабиться: — Ты очень оптимистичен. Будешь жить долго.
Наверное, это была самая воодушевляющая ложь, на которую способен врач.
Многие пациенты, с которыми Тао Шаньцзэ лежал в одно время, уже скончались и были кремированы. Болезнь же самого Тао Шаньцзэ оставалась одной из самых тяжелых среди них, к тому же сопровождалась множеством осложнений.
У одного из больных развилась уремия, и от каждого сеанса химиотерапии он таял на глазах, пока в конце концов этот взрослый мужчина не стал весить всего тридцать пять с половиной килограммов, не имея сил даже шевельнуться на койке. Но еще страшнее были их семейные узы: у многих после начала болезни не оставалось средств на лечение, что приводило к отказу от борьбы, разрушению семей, а самые близкие люди из-за перемены обстоятельств становились друг для друга чужаками.
— Тебе повезло, рядом есть близкие, которые заботятся о тебе, — улыбнувшись, врач взглянул на стоявшего позади него Чи Мэя.
Слово «близкие» заставило Тао Шаньцзэ почувствовать себя неуютно. Он искоса глянул на Чи Мэя, но тот сохранял абсолютно серьезное выражение лица, словно и впрямь был его преданным младшим братом.
Если бы доктор узнал, что перед ним стоит божественное зверь из глубокой древности, чья природа шла вразрез со всеми законами науки из его учебников, упал бы он в обморок прямо на месте?
В больничном коридоре ярко, до рези в глазах, горели лампы дневного света. Туда-сюда сносно сновали больные: кто-то громко стонал от боли, а кто-то молча, без единого звука, сидел в угоце, с трудом переводя дыхание.
Чи Мэй молча шагал рядом с ним.
— Все будет хорошо.
Тао Шаньцзэ совершенно не выносил, когда атмосфера вокруг становилась такой тоскливой. Даже когда у него не оставалось никакой надежды, он все равно продолжал строить планы на будущее, а уж теперь, когда у него появился Мир Ляочжая и шанс на новую жизнь, каждый день был для него вызовом.
Поэтому ему захотелось сменить тему, чтобы хоть о чем-то поговорить. То, как Чи Мэй произнес те слова низким голосом, было слишком... соблазнительным, от его голоса у Тао Шаньцзэ по всему телу разлился жар.
— Знаешь, к каким пациентам врачи идут в первую очередь? — Тао Шаньцзэ сначала тихонько хмыкнул, предлагая ему взглянуть на двух людей, сидевших на одной скамье.
Один из них беспрерывно стонал, выглядя донельзя несчастным — казалось, он уже одной ногой в могиле, — в то время как второй сидел молча, тупо уставившись перед собой.
— К тому, который кричит, наверное, — ответил Чи Мэй.
— Ошибаешься, к тому, кто молчит. Потому что ему настолько больно, что даже на стоны сил не осталось, — расхохотался Тао Шаньцзэ.
Чи Мэй вдруг подался вперед, почти касаясь губами его уха, и теплое дыхание овеяло кожу:
— Знаю. Ведь тебе, когда больнее всего, тоже не до слов и не до стонов.
У Тао Шаньцзэ от неожиданности заалели кончики ушей. Вокруг толпилось столько людей, что дать отпор он не мог. Лихорадочно соображая, как бы парировать, он наконец выдавил из себя:
— У меня вовсе не от боли.
Сказав это, он тут же мысленно отвесил себе затрещину. Что за чушь он несет? Хотел ведь разрядить обстановку, а в итоге только сильнее ее накалил.
— Заткнись, — бросил Тао Шаньцзэ слово, заменявшее любые объяснения.
— Я хочу спросить тебя об одном, — Чи Мэй не собирался затыкаться. Сердце его колотилось как безумное, ладонь, где скрывалась Хун Лянь, слегка горела. Если не задать этот вопрос сейчас, удобного момента придется ждать слишком долго. — Что сказал тебе Молодой господин Ли, раз ты был готов пойти за ним куда угодно?
— Разве у меня нет прошлого? Я ведь отказал ему. Ты же сам все слышал.
— От чего именно ты отказался? — в свою очередь спросил Чи Мэй.
Тао Шаньцзэ опустил голову. Ему вовсе не хотелось вспоминать об этом, но чувство, будто тысяча иголок впивается в сердце, вернулось вновь. Если бы все повторилось, и рядом не оказалось никого, кто мог бы помочь, он не поручился бы, что не пойдет навстречу тому человеку вновь. Собрав последние силы, он с холодным видом бросил:
— Он всего лишь пришелец из мира Ляочжай, мало ли какие фокусы умеют крутить тамошние духи.
— Ты правда думаешь, что он — просто призрак из Ляочжая?
— А кто же еще? Просто надел личину, похожую на твою.
Чи Мэй больше не стал расспрашивать. Тао Шаньцзэ от напряжения уже покрылся капельками пот на лбу — на этом разговор был окончен. Пожалуй, было даже к лучшему, если о чем-то тот пока не знал.
Впереди показалась уборная.
— Я пойду умоюсь, — бросил Тао Шаньцзэ.
— Я подожду тебя снаружи, — Чи Мэй тоже чувствовал себя не в своей тарелке; быть человеком оказалось донельзя утомительно, он боялся сказать что-то не то и упустить нечто важное. — Пожалуй, я пойду с тобой.
В больничной уборной царила идеальная чистота: на полу не было ни капли воды, раковины сверкали сухой белизной, а зеркало по периметру обрамляла подсветка, отчего при дневном свете здесь казалось необычайно светло.
Чи Мэй встал рядом с ним.
— Помнишь, что я тебе говорил?
Тао Шаньцзэ протер лицо бумажной салфеткой.
— О чем?
— Следуй своему первоначальному замыслу. Даже если в будущем ты встретишь кого-то точь-в-точь как я, помни — это не я.
— Конечно помню, у тебя хвост гораздо больше, чем у других, — бросив салфетку в урну, Тао Шаньцзэ поддразнил его: — И ощущения совсем не те. В том мире от Молодового господина Ли твой запах исходил.
— И какой же у меня запах? — улыбнулся Чи Мэй.
— О, хочешь узнать? — Тао Шаньцзэ слегка повернулся, шагнул ближе и глянул в зеркало на стоявшего плечом к плечу с ним Чи Мэя. — Такой же, как у меня.Рост у них различался на целую голову, так что они неизменно привлекали к себе любопытные взгляды. У лифтов толпилось множество людей, все они сбились в плотную массу — с таким наплывом можно было простоять до второго пришествия и так и не спуститься вниз.
— Я знаю, где служебный лифт. Сейчас не час пик, может, воспользуемся им? Туда никто не ходит.
Чи Мэй опустил взгляд на него. После умывания Тао Шаньцзэ выглядел намного бодрее, а когда запрокинул голову, в его лице промелькнула едва уловимая мягкость. В груди Чи Мэя что-то болезненно ёкнуло.
— Хорошо.
Когда молодой человек чуть раньше заговорил о том же самом аромате, это прозвучало почти как молчаливое согласие. Если бы не вошедший человек, Чи Мэй был готов сгрести его в охапку и углубить поцелуй, затянув его до предела. Жаль только, что Тао Шаньцзэ спешил уйти, ссылаясь на то, что дома еще не кормлена кошка.
Служебный лифт находился в самом дальнем углу коридора: за противопожарной дверью тянулся длинный переход. Из-за скрытого расположения им пользовались лишь те, кому нужно было в кабинеты начальства, а обычные пациенты и вовсе не знали о его существовании.
Лампы в коридоре мигали. Чи Мэй шел следом, пока они наконец не добрались до лифта, о котором говорил Тао Шаньцзэ.
Уставившись на облупившуюся штукатурку на стене и глянув под ноги, Чи Мэй в отражении металлических дверей лифта увидел их искаженные силуэты:
— Служебный лифт? А пол здесь вообще моют?
Тао Шаньцзэ нажал кнопку вызова.
— Подожди, сейчас приедет.
— Ты всегда ездишь на этом лифте?
— Ну да, в тех, которыми пользуются все, вечно не протолкнуться.
Тао Шаньцзэ нетерпеливо притоптывал ногами, всем своим видом показывая, как сильно он спешит.
— Ты вообще знаешь, кто я?
— Чи Мэй, — бросил на него косой взгляд Тао Шаньцзэ. — К чему ты вдруг спрашиваешь?
В этот раздавшийся тихий звонок возвестил об открытии дверей. Тао Шаньцзэ шагнул в сторону, жестом предлагая ему войти первым.
Чи Мэй холодно усмехнулся, его зрачки мгновенно обагрились кровью. На ладони взметнулось облачко багрового тумана, за спиной одна за другой распустились лепестки алого лотоса. Густой запах крови стремительно заполнил все пространство вокруг. Алый лотос обратился целым морем крови, над которым бушевало пламя, а самого Чи Мэя окутали свирепые клубы черного дыма, поднимаясь из пучины багровой стихии.
Среди пламени тихо распустились цветы паунджи, подвластные лишь повелителю преисподней.
В этот миг исчезли и коридор, и стены — повсюду лишь бурлило море крови, из которого бесконечно тянулись руки, вцепляясь в голосивших наверху злобных призраков. Пронзительные крики разрывали барабанные перепонки, катились волна за волной крутящиеся головы и брызгающие во все стороны глазные яблоки.
Зловеще ухмыльнувшись, Чи Мэй произнес так громко, что его голос прорезал даже визг нечисти:
— Ты ошибся. Я — владыка Дворца Десяти Холодов, царь демонов Чи Мэй.С точки зрения науки, из-за больничной атмосферы инь здесь сильнее, чем в других местах, а больные люди лишены энергии ян. К тому же угнетённое состояние духа создаёт в больнице особое энергетическое поле.
Органы чувств Бай Цзэ были развиты гораздо тоньше, чем у обычных Духовных зверей. Хотя его магическая сила оказалась ограничена, это не мешало ему понимать, кто перед ним человек, а кто нет, особенно когда этот мелкий злой дух осмелился принять облик его возлюбленного.
Войдя в туалет, он даже без помощи магии понял, что Тао Шаньцзэ подменили. В обычных обстоятельствах, если бы он сам взял Тао Шаньцзэ за руку, тот непременно отдернул бы ее, изо всех сил стараясь избежать прикосновения, опасаясь, что кто-нибудь увидит и сочтет его женоподобным.
Но когда он взял руку самозванца — возможно, потому, что собственный запах Бай Цзэ слишком сильно манил нечисть, — тот даже прижался к нему ближе, легонько царапая его ладонь мизинцем. Чи Мэй признавал: на мгновение ему подумалось, как было бы прекрасно, окажись это взаправду Тао Шаньцзэ. Мы же, млекопитающие, должны выражать свою нежность шлепками лап и прикосновениями языков.
К сожалению, Тао Шаньцзэ был сущим бревном: стоило ему получить свое, как он тут же менялся в лице, а стоило им покинуть мир — и вовсе отказывался признавать случившееся. О подобных нежных ласках не приходилось и мечтать: стоило кому-то подойти ближе чем на метр, как тот принимался всех отчитывать.
Чи Мэй из чистого любопытства заговорил со злым духом, носившем фальшивую маску Тао Шаньцзэ, и обнаружил, что тот действительно знал о Тао Шаньцзэ абсолютно все — вплоть до того, какой пастой тот чистил зубы перед сном.
Однако манера общения сильно отличалась: Тао Шаньцзэ всегда препирался с ним ощетинившись, словно еж, готовый к обороне, в то же время этот бесесник, смертельно боясь разоблачения, наполовину заискивал, наполовину проявлял крайнюю осторожность. Дразня его, Чи Мэй даже испытывал некое подобие радости.
Чи Мэй подумал: неужели, проводя время с Молодым господином Ли, Тао Шаньцзэ испытывал точно такие же чувства? Когда любимый человек целиком и полностью принадлежит тебе, когда тот, к кому тянется сердце, находится на расстоянии вытянутой руки? Увы, иллюзия никогда не станет реальностью.
Сметенный яростной волной палящего пламени, «Тао Шаньцзэ» резко отшатнулся назад, и в одно мгновение с него слезла кожа, обнажая отвратительное истинное лицо. Бесчисленные злые духи протянули окровавленные руки с торчащими фалангами пальцев и утянули его в море крови. Сгорая в языках пламени, он истошно завопил:
— Невозможно!
— Что невозможно?
— Дворец Десяти Холодов опустел еще тысячу лет назад! Как его повелитель мог...
Не успел он договорить, как острые языки пламени полностью поглотили его. Истошно вопя и отчаянно хватая ртом воздух, он обратился в прах, от которого не осталось и следа.Чи Мэй обессиленно осел на пол. Только что он израсходовал почти всю свою энергию, и его человеческий облик теперь держался лишь на последнем дыхании. Крупные капли холодного пота катились по лбу, а всё тело пронизывала жуткая боль, словно распадающееся на части. Он дрожа попытался подняться, но едва рука напряглась, как он снова рухнул на землю.
С глухим стуком он посмотрел на чистую гладкую поверхность светлого мрамора под ногами — в ней не отражалось даже его собственное лицо.
Однако образ того, как лицо, принадлежащее Тао Шаньцзэ, исчезает в море пламени, никак не уходил из памяти: кожа вместе с тканями дюйм за дюймом сгорала под языками пламени, сворачиваясь в трубочки, пока не почернела окончательно. Это лицо исчезло — хотя изначально оно было лишь нарисованной кожей, — но на душе почему-то скребли кошки, оставив жгучее чувство утраты.
Коридор в этот момент был залит ярким светом, пол сиял чистотой без единой пылинки, стены белели свежей краской, а на них виднелись указатели. Зелёный свет таблички аварийного выхода тускло мерцал в пустом коридоре.
— Чи Мэй, как это ты сам сюда забрёл? А я тебя искал.
Когда они мыли руки в туалете, Чи Мэй сказал, что у него заболел живот, и заперся в кабинке, попросив подождать снаружи. Тао Шаньцзэ пришлось подчиниться, но прошло уже полчаса, а Чи Мэй и не думал появляться. Он вошёл внутрь, толкнул двери всех кабинок, но Чи Мэй нигде не было.
Тогда-то он и запаниковал. С тех пор как в его жизни появился Чи Мэй, вокруг постоянно происходили какие-то необъяснимые вещи. Он бросился расспрашивать прохожих, не видели ли они высокого, крупного мужчину в белой рубашке, выглядящего очень привлекательно, но от таких расспросов, разумеется, не было никакого толку.
В этот момент в его голове крутилось лишь одно: главное сейчас не сам Чи Мэй, а то, что нужно крепко держаться за этого мужчину — только так можно получить право войти в Мир Ляочжая и продлить собственную жизнь.
К счастью, проходя мимо служебного входа, он услышал донёсшийся оттуда глухой стук. Бросившись на звук, он увидел Чи Мэй: тот с мокрым от пота лицом без сил сидел на полу, его некогда прямая спина ссутулилась, одежда на груди распахнулась, словно он только что пробежал марафон. Он безучастно уставился перед собой, не понимая, через что ему пришлось пройти.
— Вставай же, — Тао Шаньцзэ протянул руку, ухватил его за локоть и попытался поднять с пола. Тот казался худым, но всё его тело состояло из плотных мышц, и справиться с ним грубой силой не получалось. — Пошевелись немного.
Чи Мэй позволил себя поддержать, но взгляд его упрямо впился в Тао Шаньцзэ, словно он хотел просверлить в нём дыру, чтобы наконец успокоиться. Когда тот напрягся, пытаясь поставить его на ноги, Чи Мэй резко притянул его к себе и заключил в объятия:
— Не двигайся, дай мне побудить так ещё немного.
Тао Шаньцзэ замер. Он чувствовал странность Чи Мэя, и хотя не понимал причин, сопротивляться сейчас был не в силах.
От этого пропахшего потом объятия исходил едва уловимый цветочный аромат, с которым не могла сравниться ни одна парфюмерия. Он мягко пробирался в нос, окутывая мягкостью весенней воды.
Пока наконец не открылись двери лифта и оттуда не вышел врач в белом халате. Посмотрев на них привычным взглядом, он прошел мимо, даже не моргнув.
Тао Шаньцзэ испуганно выскользнул из его объятий и виновато уставился врачу в спину.
— Всё кончено, он точно всё понял.
Чи Мэй слабо прислонился к нему и с усмешкой бросил:
— Что именно понял?
— Что у меня ориентация какая-то не такая, что я точно не традиционной ориентации. Нормальные парни так не обнимаются, — выпалил Тао Шаньцзэ. Придвинувшись ближе, он только сейчас заметил покрасневшие края глаз Чи Мэй, бескровные губы и совершенно бледное, осунувшееся лицо. — Ты в порядке? Может, к врачу сходим?
— Я в порядке, — немного перевёл дыхание Чи Мэй. Однако растрата духовной энергии оказалась слишком велика, и он всё ещё не мог самостоятельно стоять на ногах. Ощущение было такое неприятное, будто душа отделилась от тела. Опираясь на помощь Тао Шаньцзэ, он поднялся, и тот потащил его обратно.
В голове Чи Мэя неотступно стояла картина сожженного и уничтоженного лица Тао Шаньцзэ:
— Скажи, почему именно ты?
Вдвоём они поймали такси. Из-за слабости Чи Мэй снова прислонился к плечу Тао Шаньцзэ, и тот никак не мог его оттолкнуть, оставалось лишь терпеть странные взгляды водителя, то и дело косившегося на них через зеркало заднего вида.
— Почему это я?
Чи Мэй закрыл глаза и тихо усмехнулся:
— Будь на твоём месте кто-нибудь другой, я бы уже давно жил припеваючи, с чего бы мне тогда сражаться на смерть? — голос Чи Мэй становился всё тише, превращаясь в едва слышный шёпот. — Не двигайся, дай мне поспать.
Полуденное солнце сияло яростно и жарко, равномерно заливая каждый уголок города, но наталкивалось на преграды в виде густых теней. Через окно машины мелькали непрерывно бегущие назад пейзажи: толпы людей, стремительно меняющийся мир, но в глубине всего этого всё равно скрывалось нечто невыразимое — то, из чего складывалась метафизика, то, что становилось последней верой человека в час смертельной опасности.
Солнечные лучи легли золотистым узором на лицо Чи Мэя. Тао Шаньцзэ поднял ладонь, чуть согнув пальцы, чтобы заслонить падающий прямо на него свет, и, глядя на его лицо, сглотнул слюну.
В древних книгах писали, что нужен целый век кармической связи, чтобы оказаться в одной лодке, какая же судьба свела их в одной машине?
http://bllate.org/book/22407/2352270
Готово:
