ЛюБяоцзян неожиданно услышал за спиной низкий и приятный голос:
— Братья Лю, брат Линь.
Лю Баожу от неожиданности вздрогнул и выпалил:
— Брат Бай, ты что, ходишь совершенно беззвучно?
— Помешал брату Лю наслаждаться моментом, — ответил Бай Цинсин.
Лю Баожу тут же умолк, однако в душе продолжал ворчать, что с такими бесшумными шагами тот и впрямь похож на призрака из историй о нечисти.
Бай Цинсин не стал обращать на него внимания. Повернувшись к Линь Чаогэ, он произнес:
— Брат Линь, я слишком торопился и забыл сказать тебе: сегодня вечером я буду помогать Наставнику переписывать книги, так что ложись спать один, меня не жди.
Сказав это, он поспешно удалился. Линь Чаогэ едва не подавилась овощной булочкой, которая от такихнеожиданных слов застряла у неё в горле — ни туда ни сюда.
— Постой, что он сказал?! Вечером ложись спать один??? Вы двое что... неужели?.. — изумленно воскликнул Лю Баожу, глядя на неё так, будто перед ним стоял бесстыдный развратник, изменяющий мужу.
— Ну да, а что? — небрежно бросила Линь Чаогэ. Всё равно её уже не первый день подозревали в склонности к однополой любви, так почему бы окончательно не подтвердить эти слухи, избавив себя в будущем от навязанной женитьбы и связанных с ней забот?
— Ты... вы неужели... — Лю Баожу представил себе те картину нежности и взаимной страсти, которые нарисовало его воображение, и чуть не лопнул от избытка чувств. В таком случае разве не придется пожалеть маленького молодого господина Вана, над которым вот-вот нависнет неизбежная измена?
— Ты... ты... ты... — Лю Баожу тыкал пальцем в Линь Чаогэ, силясь что-то сказать, но слова застревали в горле. Его взгляд выражал немое осуждение: «Брат Линь, ты меня глубоко разочаровал, не ожидал от тебя такого».
Настоящий наглец, который и свой кусок еды уплетать успевает, и на чужой зарится.
Сейчас как раз наступил час пик, столовая была заполнена до отказа. Заметив через несколько столиков Ван Сифэна и Чу Чэня, Лю Баожу уже поднял руку, чтобы помахать им, но Линь Чаогэ резким движением опустила его руку вниз.
— Ты чего? Брат Ван уже взял еды и зовет нас к себе, неужели ты наешься одними булочками? — презрительно фыркнул Лю Баожу и беспомощно указал в сторону поваров столовой.
Линь Чаогэ бросила туда взгляд: толпа вокруг раздатчиков была такой огромной, что, пока до неё дойдет очередь, и вовсе можно было остаться с носом, а в котлах к тому времени останутся лишь жалкие объедки.
Волей-неволей, против своей воли, её поволокли к Ван Сифэну. Для Линь Чаогэ это была первая официальная встреча с Ван Сифэном после того недавнего происшествия.
— Брат Лю, что с Линь Янем? — недоуменно спросил Ван Сифэн.
Лю Баожу тут же ощетинился:
— Не мог бы ты обращаться к нему не так официально? Мы вообще-то с пеленок вместе растем!
— Ась??? — Ван Сифэн растерялся, совершенно не понимая причину такой бурной реакции.
— Не обращай на него внимания, давай лучше поедим, — бросила Линь Чаогэ, подцепляя палочками еду.
— Линь Чаогэ! Только не говори, что ты забыла свое обещание! — снова взвился Лю Баожу.
— Помню, помню. Ты что, не голоден? Ешьвай, — отделалась от него дежурной фразой Линь Чаогэ.
Лю Баожу злобно схватил палочки и принялся запихивать еду в рот, приговаривая:
— Смотри у меня, не смей забывать собственные слова.
Постой, а ведь я и вправду кажется забыла, что именно пообещала, — Линь Чаогэ резко замерла.
Не успела она разобраться в своих мыслях, как Лю Баожу важно изрек:
— Слово мужчины крепче стали, сказанного назад не воротишь.
— Брат Лю, неужели вы о чём-то договорились с Линь Янем? — с любопытством поинтересовался Ван Сифэн.
— Ни о чём... — отрезал Лю Баожу.
— О том, чтобы мы с тобой жили душа в душу, состарились вместе и чтобы ты не вздумал заглядываться на других... — тихо пробормотала Линь Чаогэ, отправляя в рот еще один кусочек риса.
— Кхе-кхе-кхе... — Ван Сифэн едва не подавился. Как можно выбалтывать посторонним такие вещи, совсем стыда нет!
Закончив говорить, Линь Чаогэ одарила его улыбкой, смысл которой Лю Баожу расшифровать не смог, но интуиция подсказывала: ничего нормального за ней не кроется.
Эпоха, в которую жила Линь Чаогэ, называлась Династией Великая Чжоу. Правящая фамилия носила имя Чжоу, а столица Чанъань также именовалась столичным градом.
Это государство наряду с Цинлин и государством Чжэнъян образовывало устойчивую трилятерию.
Здесь было всё: Четыре книги и Пятикножия конфуцианской классики, трактаты по военному делу и сельскому хозяйству, а также имперские экзамены. Это был вымышленный мир, не имевший реальных исторических аналогов.
Местные нравы напоминали времена династии Тан, будучи даже более раскованными. Женщины не были скованы строгими ограничениями: те из них, кто обладал способностями, могли спокойно зарабатывать деньги на содержание семьи и заводить себе фаворитов.
— Линь Чаогэ, — донесся до неё полный уныния голос Ван Сифэна, чей взгляд был полон горькой обиды.
Линь Чаогэ поспешно вернулась к действительности и продолжила читать книгу, не желая обращать на него внимания. Она подняла томик Книги учения и углубилась в чтение.
Ван Сифэн бросил на неё мрачный взгляд, но спорить больше не стал — лишь покачал головой и сосредоточился на учебе.
Сейчас ему было не до пустяков: отец заявил, что если он не выполнит установленную норму на предстоящих экзаменах, то может распрощаться с надеждой когда-либо снова увидеть своего любимого генерала Цаншэна.
Для Ван Сифэна эта угроза звучала ужасающе, так что он послушно и примерно вел себя уже довольно долгое время.
Искусство чтения заключается в постепенности и упорядочении, вдумчивости и глубоком размышлении.
В огромном учебном зале царила абсолютная тишина, нарушаемая лишь стрекотанием цикад среди песчаных холмов. Наставник проходил мимо окон каждой аудитории, откуда доносилось лишь звонкое чтение вслух. Даже Ван Сифэн и другие ученики, обычно самые озорные и непослушные, на сей раз впервые в жизни перестали баловаться и принялись тихонько читать книги.
Безусловно, это было гордостью любого из лоянских учителей, отчего их настрой на занятиях поднимался еще выше.
С наступлением ночи во дворе гасли огни, и всё вокруг погружалось в безмятежную тишину.
Линь Чаогэ в одиночестве лежала на постели Бай Цинсина, глядя на песочные часы с сужающейся талией, где струйка песка тонкой ниточкой сыпалась на дно.
Черный Лотос уже несколько ночей подряд куда-то уходил, возвращаясь неизменно к часу ночи. Его одежда и обувь были покрыты свежей грязью и ночной росой, а порой от них исходил едва уловимый, но отчетливый запах крови.
Этой ночью Линь Чаогэ почему-то никак не могла уснуть: ворочалась с боку на бок, словно лепешка на раскаленной сковороде. Распахнув глаза, она задумчиво уставилась на бледно-голубые шелковые кисти полога.
В небе плыл Млечный Путь, над землей опускались ночные занавеси, у воды постепенно затихали шаги прохожих, а за краем мира висел тонкий серп луны в окружении трех звезд.
Набросив верхнюю одежду, волоча обувь, она толкнула дверь и при свете яркой луны направилась к Восточному двору, где жили наставники.
Нынче лунный свет был туманным, звезды мерцали в дымке, разливая серебристое сияние. Лишенная дневной суеты и погруженная в тишину школа казалась жутковатой. Земля под ногами была мягкой, и каждый шаг оставлял отчетливый след.
Линь Чаогэ не стала брать фонарь и теперь бродила по огромной территории в полном одиночестве, ведомая лишь лунным светом. Ночной ветерок заставил её плотнее запахнуть халат — притихшая обитель знания на каждом шагу источала странную зловещую атмосферу.
Подойдя к внутреннему двору учителя Чжана, что преподавал математику, она издалека заметила, что огонь в окнах уже потушен — судя по всему, тот лег спать.
Она уже собиралась повернуть назад той же дорогой, как вдруг легкий ветерок донес до неё легкий порыв свежего запаха крови. Чуткое от природы обоняние сразу уловило этот аромат: пусть слабый, но абсолютно свежий.
В этот самый момент из комнаты донесся резкий звон разбитого фарфора и грохот падающей мебели.
Сердце её пропустило удар, и она стреммыгла метнулась в укрытие.
Руководствуясь мыслью о том, что раз её счастливая звезда еще сильна и срок её смерти не назначен, преждевременная кончина ей не грозит, Линь Чаогэ затаила дыхание и на цыпочках прокралась во двор.
Присев на корточки в темном, скрытом от посторонних глаз углу, она слюнявила палец и осторожно проковыряла в бумажной оконной раме крошечную дырочку величиной с горошину.
Заглянув внутрь при тусклом свете неверного огонька, она увидела четверых людей — двое повыше, двое пониже, примерно равного телосложения.
Прищурившись и подтянув глаза поближе, Линь Чаогэ разглядела на коленях дрожащего от страха побледневшего учителя Чжана, а также стоявшего впереди черноволосого юношу в черных одеждах, который вальяжно восседал на стуле и свысока крутил на большом пальце нефритовое кольцо.
Из-за расстояния и того, что все говорили вполголоса и очень осторожно, Линь Чаогэ почти ничего не слышала.
Обрывки фраз долетавали смутно: истребление клана, страшная трапеза, мучительная смерть, какая-то благородная супруга Чу, а следом — ругань учителя Чжана, который проклинал их за бесчеловечность, называл бессовестными псами и грозил неотвратимым возмездием небес.
Мысленно Линь Чаогэ не удержалась от скептического хмыканья в адрес учителя Чжана: если бы небеса и вправду всё видели, разве развелось бы в этом мире столько негодяев, а подлецов не стало бы тесно на дорогах?
Внезапно юноша, возглавлявший группу наемников, поднял голову и задумчиво посмотрел прямо в тот угол, где пряталась Линь Чаогэ. Тихо шепнув что-то стоявшему рядом подручному, он отвел взгляд.
От этого мимолетного взгляда Линь Чаогэ почувствовала себя так, будто угодила в ледяной погреб посреди зимы. Несмотря на разделявшее их расстояние и бумажную преграду, её конечности мгновенно онемели от холода, а ледяная волна от ступней молнией взметнулась к макушке.
Хотя бо́льшая часть лица юноши скрывалась под черной повязкой, холодный безэмоциональный взгляд и родинка слез у внешнего угла глаза выдавали человека, чей облик был ей более чем знаком.
Кто это мог быть, если не Черный Лотос, с которым они делили одну постель?!
Опасаясь издать хоть звука, Линь Чаогэ судорожно зажала рот ладонью и впилась в неё зубами так сильно, что во рту отчетливо запахло железом.
Я больна душой, и дни мои сочтены... Стоило лишь оказаться в эту ночь под луной и чистым ветром, как накатил страх перед неведомой глушью, и чей-то скорбный стон разнесся над затопленными лугами.
Конец. Неужели Черный Лотос заметил её?
И зачем её черт дернул не спать посреди ночи? Кого другого она не могла встретить, почему угораздило прийти именно к учителю Чжану — да еще угодить прямо на место преступления, где Черный Лотос заметает следы!
Стоило Линь Чаогэ представить себе те деревянные колодки для ног из старинных пьес, отрубленные головы на базарной площади или страшную казнь через расчленение, как по спине побежали мурашки. Чего-чего, а изобретательных способов издевательств в древности было в избытке.
Взять хотя бы десять пыток времен династии Цин, или законы Ся, Шан, Цинь, Хань, Цзинь, Суй, Тан — длинную чреду династий, названия которых не пересчитать по пальцам рук и ног, не говоря уже о самых причудливых видах казней.
Из наиболее известных можно вспомнить «паолао» при династиях Ся и Шан (когда человека привязывали к раскаленному медному столбу, пока тот не обращался в пепел), яму с ядовитыми змеями, выкалывание глаз, вырывание сердец, вплоть до расчленения колесницами в эпоху Цинь, разрубания пополам в районе поясницы, сдирания кожи (когда грешника закапывали в землю по самую макушку, делали надрез на голове и заливали ртуть, тяжесть которой постепенно отделяла кожу от тела) и смертной казни по кусочкам.
А уж во времена династии Хань появились такие изуверства, как кастрация или «человеческая свинья» (когда человеку отрубали конечности, выкалывали глаза и сажали в чан с вином, где он медленно погибал — по слухам, императрицы Люй, У Цзэтянь и Цыси любили применять это наказание к соперницам), вплоть до вершины этого искусства — «линчи» (смерть от тысячи порезов). От одних этих названий Линь Чаогэ начинало тошнить, кожу на голове покалывало, и к горлу подступал липкий ком.
Глава двадцать восьмая. Саньхуа
Вспомнив все эти живописные описания из учебников истории и представив собственную участь, если её поймают, а также жестокую привычку Черного Лотоса уничтожать всех свидетелей подчистую, Линь Чаогэ побелела как полотно.
Обменявшись еще несколькими короткими фразами с сообщником, юноша продолжал не отрывать глаз от оконного проема.
Встретившись с ним взглядом, Линь Чаогэ в панике отвела глаза.
Ноги её окончательно ослабли, в глазах потемнело. Поняв инстинктивно, что оставаться здесь нельзя, она прикусила язык до крови: острая боль помогла отогнать часть паники, и она на четвереньках, стараясь не издавать ни звука, бросилась прочь в противоположном направлении.
Бежать! В голове пульсировала лишь одна мысль: бежать как можно дальше.
Эта ночь выдалась неспокойной. Линь Чаогэ остерегалась выходить на широкие улицы, выбирая узкие тропки и срезая путь к Западному двору. То и дело она рефлекторно оглядывалась, опасаясь погони.
И действительно, не успела она отбежать и пары сотен шагов, как на том месте, где она пряталась, появился человек в черном с серебристой изогнутой саблей в руке. Пододрав с земли оброненный клочок бумаги с математическими задачками, он вернулся и передал его главарю.
— Раз уж так, этот старик нам больше без надобности. Словно сушеное ребро: выбросить жалко, а есть нечего. Убить его.
Это был чистый, словно журчание ручья о камни, холодный и отстраненный шепоток, звучавший пугающе безразлично.
— Вы... — бледное лицо учителя Чжана исказилось, но закончить фразу он не успел. Голова отделилась от тела, остекленевшие глаза уставились в никуда, а перепачканная кровью и пылью голова глухо покатилась под кровать.
— Сжечь, — по приказу юноши двор мгновенно залили горючим маслом.
Линь Чаогэ оставалось лишь радоваться, что она ушла чуть раньше.
Она выглядела жалко: продираясь сквозь заросли кустарника, она покрылась царапинами, а после того как пару раз упала, одежда превратилась в бесформенные лохмотья.
Добравшись до спальни и убедившись, что она уже в Западном дворе и в полной безопасности, Линь Чаогэ только теперь заметила, что по дороге потеряла один ботинок, а её белоснежный носок напрочь измазан грязью.
Присев на корточки, она выровняла дыхание.
Только когда грудная клетка перестала вздыматься рывками, она занялась оценкой собственного вида. Забыв пожалеть испачканный в грязи и траве верхний халат, она стянула его и забросила в густые кусты, привалив камнем. В сиянии луны и звезд сверкали её босые ступни — гораздо мельче, чем у любого парня.
Она похлопала себя по побелевшим щекам, чтобы вернуть им хоть какой-то румянец, кое-как собрала растрепанные волосы в высокий хвост, обнажив маленькие округлые мочки ушей, собралась с духом и решилась войти в комнату.
Едва она ступила во двор, как дверь спальни распахнулась, выпуская наружу длинную стройную тень.
— Брат Линь, ты так поздно не спишь? Откуда возвращаешься? — голос прозвучал с легкой насмешкой, холодной, словно лед из погреба. На пороге стоял не ложившийся спать Бай Цинсин в белом нижнем белье и наброшенном поверх черном халате с серебряной вышивкой по краю. Серебристый свет очерчивал его силуэт, превращая в подобие безразличного божества, которое насмешливо взирало на неё сверху вниз.
Его узкие глаза-лисички улыбались, но в них не было ни единой эмоции — лишь холод застоявшейся воды.
Легкий ветерок шевелил бумажные гардины на окнах. Даже стрекотание цикад летней ночью не могло перекрыть тихий, пробирающий до костей голос.
Зрачки Линь Чаогэ сузились, ноги сами собой сделали шаг назад.
Запах цветов в комнате стал еще гуще, несколько ароматических ноток проникли ей в самую грудь, пытаясь заглушить страх от услышанного ранее. Выставленные в фиолетовой тыкве цветы маргаритки, гибискуса и ползущие снаружи фиолетовые ипомеи переливались красками, наполняя комнату цветистым убранством.
Снаружи сияла луна, цикады надрывались под крышей, в комнате дурманил нос цветочный запах, а Линь Чаогэ чувствовала себя так, будто угодила в ледяную прорубь, и ладони её покрывались холодным потом.
В комнате царила такая звенящая тишина, что падение нефритовой бусины показалось бы грохотом. Прошла едва ли пара мгновений.
— Ха-ха, луна сегодня такая красивая, вот я и вышел прогуляться, — натянуто улыбнулась Линь Чаогэ, задирая голову к небу и глядя на звезды и луну — на что угодно, лишь бы не встречаться с ним взглядом.
— Вот как? А отчего же у брата Линя губа разбита?
— Кхе-кхе, понимаешь, молодость, кровь кипит, всякое бывает... — Линь Чаогэ мысленно попросила прощения у ничего не подозревавшего и сладко посапывающего Ван Сифэна за то, что в очередной раз вовлекла его в сомнительные истории.
— Линь брату выходить ночью в таком виде как-то совсем не пристало.
— Ах, ты напомнил, я и забыл, что торопился и верхнюю одежду прихватить не успел, — Линь Чаогэ потупила взор на собственные белые стопы, игнорируя пронзительный изучающий взгляд.
— О вот как, тогда брату Линю стоило бы поумерить свой пыл.
— Знаю, знаю... — ногти впились в нежную кожу ладоней, помогая заглушить ужас.
— Брат Линь, в следующий раз постарайся не бродить по ночам, мало ли на какую дрянь наткнешься, — в его словах крылся прозрачный намек.
— К тому же, Наставник к парочкам, что тайком встречаются по ночам, всегда относится сурово и беспощадно.
Мягкий, обволакивающий голос слетал с розовых губ, напоминая прекрасные до жути заросли алых цветов на берегу реки Забвения, что манят души за собой.
— Спасибо за предупреждение, брат Бай, в следующий раз я буду аккуратнее, — Линь Чаогэ слегка поклонилась, быстро стирая со лба выступивший холодный пот.
— Ну что ж, тогда давай ложиться спать.
— Хорошо.
Они снова лежали на одной кровати, объединенные чужими снами, но Линь Чаогэ так и не сомкнула глаз до утра.
На рассвете, казалось, оба хранили молчание по молчаливому уговору — никто больше не заикнулся о событиях прошлой ночи.
Вот только на уроке Бай Цинсин то и дело бросал двусмысленные взгляды на Линь Чаогэ и Ван Сифэна.
От этих взглядов Ван Сифэн едва не взбесился: вспыльчивый и горячий юноша чуть не подскочил из-за парты.
Опасаясь, что тот проговорится и её секрет выплывет наружу, Линь Чаогэ быстро утащила его в укромный уголок и должными уговорами убедила молчать, пообещав за это целый месяц писать за него домашние задания.
На занятиях молодой скромно одетый наставник обучал учеников азам живописи.
— Наставник Гао, я снова здесь! Взгляните, как мне исправить этот рисунок? — Линь Чаогэ указала на несколько неровных коротких и длинных черных штрихов.
— М-да... Линии хаотичные, но прямые, определенный стиль в этом есть, — задумавшись, изрек наставник Гао.
Линь Чаогэ кивнула: вообще-то она собиралась нарисовать бамбук.
— А этот лист? — она ткнула в другую бумагу, где красовалась единственная черная точка.
Наставник Гао помрачнел лицом, заложил руки за спину и удалился: глупцов не переучить, безнадежно.
Линь Чаогэ подняла лист, где кроме жирной кляксы ничего не было — она еще сама не решила, что именно изобразить, впрочем, это не имело значения.
Заметив это, Линь Чаогэ поспешно подняла рисунок и перевела тему:
— Брат Бай, как тебе эта картина?
Бай Цинсин окинул её взглядом и вздохнул:
— Брату Линю стоило бы хорошенько подумать перед тем, как браться за кисть, иначе получается не очень похоже.
Линь Чаогэ кивнула — тот даже не пытался её польстить, просто констатировал факт. Да и как он мог понять, что именно означает эта черная мазня?
Она небрежно отложила рисунок, собираясь перейти к следующему.
Надо сказать, что пару дней назад до женского общежития дошли слухи о возвращении Чжу Шэнъгэ, и сердце Бай Лин затрепетало, словно в груди бился пойманный котенок.
Вот и сейчас, облачившись в купленный пару дней назад на горе мужской белоснежный наряд с высоким воротом и запахнутым воротом, она тщательно собрала черные волосы и посмотрела в зеркало.
Не прошло и минуты, как перед зеркалом предстал свежий, румяный и изящный юноша. Поправляя одежду, Бай Лин с непривычки повозилась с нефритовым поясом, а затем эффектно распахнула бамбуковый веер с узором из бамбуковых ветвей на белом нефритовом фоне.
Веер наполовину прикрывал лицо, открывая пару выразительных глаз. Даже без долгих расспросов было ясно, что перед нами красавец, за которым толпами ходят почитательницы.
В июне роса падает на прохладные лотосы, ветер шевелит ветви ив. Длинны летние дни в тени зеленых деревьев, беседки отражаются в пруду, легкий ветерок колышет хрустальные занавеси, и весь двор наполнен ароматом распустившихся роз.
Сейчас был час «сы» (с девяти до одиннадцати утра), и старший брат Чжу наверняка был на занятиях. Стоит ей тихонько, незаметно проскользнуть в его комнату, взглянуть хоть одним глазком — издалека взглянуть, и этого будет достаточно.
Так она думала, но реальность оказалась куда более жадной, чем её скромные планы.
Перемахнув через забор, Бай Лин двигалась по простой карте, купленной за большие деньги у привратника, выбирая тихие дорожки, где реже попадались люди.
Пусть она и переодета юношей, осторожность никогда не помешает, а береженого бог бережет. Завидев издалека прохожих, пусть даже случайно оказавшихся рядом, она тут же опускала голову и быстро скрывалась из виду, избегая прямых взглядов.
Проникнув тайком на территорию мужского отделения, она полагала, что в разгар занятий на этой тихой и глухой дорожке никого не встретится, и потому осмелела.
Миновав извилистую тропинку, увитую зеленым плющом, пруд с едва распустившимися лотосами и три беседки у искусственных ручьев, она вышла к зарослям роскошных цветущих роз — розовых, алых, бледно-розовых. От пестроты в глазах рябило.
Она невольно замедлила шаг. Лепестки роз осыпались, напоминая бабочек в старом саду, а блеклый аромат истончался. Бай Лин даже забыла полюбоваться открывшимся видом и уже собиралась идти дальше, как...
Ленивый, приятный, подобный мартовскому ветерку мужской голос раздался из-за искусственной горки:
— Ого, не припомню я, чтобы в нашей школе заводилась такая красавица.
— Уж не явилась ли юная дева тайком на свидание к возлюбленному? Только вот каков же этот счастливчик, раз ради него дочь самого премьер-министра переоделась в мужское платье и рискнула собственной репутацией?
Слова не успели затихнуть, как показался и говоривший.
Из-за камней неторопливо вышел высокий и изящный юноша в небрежно накинутых красных одеждах, обнажавших соблазнительные ключицы. На его рукавах с темным узором красовались золотистые кисти, вырисовывающие распускающийся весенний персиковый цвет.
Его длинные пальцы машинально постукивали по белому вееру, а взгляд излучал неизменную улыбку. Тень, падающая на землю, сливалась с ковром из роз, а сам он выглядел красивым, как божество.
Красные одежды, черные волосы — всё в нем казалось легким и развевающимся на ветру. Черты лица были тонкими, словно сошедшие с картины.
Завидев его, Бай Лин замерла, уголки её губ дрогнули. Вместо ожидаемого восхищения зрачки резко сузились, ноги сами собой отступили на пару шагов назад, а в затаившем дыхание взгляде читалась настороженность.
— Это ты, — холодно бросила Бай Лин, никак не ожидавшая столкнуться здесь со старым знакомым из Чанъани.
— Сейчас же не перемена, что ты тут делаешь?
Перед ней стоял Сяо Юйцзы — её товарищ по детским играм, бывший некогда по воле родителей ее незарегистрированным женихом, который наряду с Чжу Шэнъгэ и Бай Цинсином входил в тройку прославленных молодых господ Чанъани.
http://bllate.org/book/22224/2319228
Готово:
