Данчи подпёр щёку рукой и, тоскливо примостившись у входа, принялся смотреть на ярко-красные ворота горной усадьбы.
Ночь сгущалась, но за воротами по-прежнему царила полная тишина. Усадьба словно отгородилась от суеты внешнего мира, безмолвно возвышаясь в темноте и пресекая любые попытки кого-либо пробиться внутрь.
Однако сидевший у порога юноша казался совершенно невосприимчивым к холоду и времени. Он неотрывно, с предельной сосредоточенностью глядел на закрытые створки. Часы текли, но на его лице не отражалось и тени нетерпения, а в глазах по-прежнему горел яркий, живой свет.
Он неподвижно замер на месте, проявляя удивительное упорство и упрямство.
Неизвестно, сколько прошло времени, как вдруг раздался скрип — негромкий звук открывающейся двери прозвучал в ночной тишине так отчётливо, будто был многократно усилен. Глаза Данчи впились в створки, и в их глубине вспыхнули тёмные искорки.
Увидев вышедшего человека, он тут же расплылся в улыбке, искорки в его глазах вмиг разгорелись яростным пламенем, вспыхнув ослепительным сиянием, затмившим любые фейерверки, взмывавшие в небо позади.
— Чуйсюэ! — мгновенно вскочив на ноги, Данчи радостно бросился вперёд и звонко окликнул его.
Широко улыбаясь, он затараторил:
— Чуйсюэ, я слышал, что у вас тут принято запускать фейерверки в честь радостных событий. Подарок к нашей помолвке мне очень понравился, и я тоже хочу отпраздновать это вместе с тобой!
На его лице играла простодушная улыбка, а глаза сияли ярким, лучистым светом.
Но тут же он с легким недовольством надул губы:
— Только вот делали они его слишком долго, целая вечность прошла.
Во всём был виноват тот мастер — провозился столько времени, из-за чего он смог прийти к своему партнёру по даосскому пути и отпраздновать только несколько дней спустя.
Однако, стоило ему взглянуть на Симень Чуйсюэ, как на смену досаде вновь пришла радость.
Неважно, сколько времени прошло, главное — его партнёр по даосскому пути наконец вышел.
Он без умолку и восторженно говорил что-то своё, но Симень Чуйсюэ лишь холодно смотрел на него.
С тех пор как он появился на пороге, он не произнёс ни слова и даже не шевельнул взглядом.
Его чёрные зрачки были холодны и бездонны, казалось, ничто на свете больше не способно вызвать в них ни малейшей ряби.
Он смотрел на Данчи, но в этом взгляде читалось ровно столько же тепла, сколько было бы во взгляде на обычный камень у дороги.
В нём не осталось лишних эмоций, а потому для его взора больше не существовало разницы между живым человеком и бездушным булыжником.
Речь Данчи постепенно стихла, и, замолчав окончательно, он растерянно посмотрел на партнёра:
— Чуйсюэ, тебе… не нравится всё это?
На лице юноши отразилось глубокое разочарование, сменившееся лёгким гневом.
И надо же было этому мастеру из павильона Лубаня так медленно возиться! Мало того что работа заняла столько времени, так Чуйсюэ ещё и не оценило то, что получилось, хотя остальные наперебой расхваливали этого ремесленника.
Тьфу!
Звёздное небо в глазах Данчи внезапно потускнело, яркий лунный свет заволокло тучами. В этот миг холодный взгляд Симень Чуйсюэ на секунду дрогнул, и чужая, отстранённая аура вокруг него рассеялась.
Но от этого воздух вокруг него сделался ещё ледянее, а взгляд стал до того острым, что холодом полоснуло прямо по Данчи.
Тот невинно хлопал глазами.
Симень Чуйсюэ выдержал его взгляд, долго смотрел на него исподлобья, а затем вдруг нахмурился и холодно произнёс:
— Больше не занимайся подобной чепухой.
Лицо Данчи обиженно сморщилось:
— Но я же соскучился.
Он поджал губы и упрямо уставился на своего партнёра.
Симень Чуйсюэ ответил ему ледяным молчанием, оставаясь глух к любым словам.
Данчи жалостливо заглянул ему в глаза и снова затянул:
— Я хотел увидеть тебя!
В глазах Симень Чуйсюэ мелькнула опасная искра. Он с холодным презрением бросил:
— Я думал, ты всё понимаешь.
Услышав это, Данчи расстроился ещё сильнее. Он с несчастным видом посмотрел на партнёра, и на секунду в его глазах промелькнула вина.
Взгляд Симень Чуйсюэ стал ледяным вдвойне.
— Ты сделал это специально.
Он холодно окинул взглядом окрестности: праздничные фейерверки всё ещё взрывались в небе, но теперь их узоры стали особенно яркими и пышными. Огромные алые соцветия искр распускались в вышине, окрашивая всё вокруг в багряные тона и создавая поистине торжественную атмосферу.
От этого холод вокруг Симень Чуйсюэ стал почти осязаемым.
Данчи испуганно замотал головой и поспешно оправдался:
— Я просто скучал по тебе!
Симень Чуйсюэ продолжал смотреть на него ледяным взором.
Наконец Данчи понуро опустил голову:
— Ладно, я ухожу.
Он сгорбившись повернулся и побрёл вниз с горы, и вся его фигура выражала глубокую скорбь.
А за его спиной неподвижно стоял Симень Чуйсюэ, и в его замёрзших глазах промелькнул слабый отблеск.
В этот самый момент Данчи резко развернулся и, прежде чем кто-либо успел опомниться, молнией метнулся обратно, на лету крепко обнял Симень Чуйсюэ, извазюкался носом о его одежду и тут же отскочил прочь.
Вся сцена заняла лишь долю секунды.
Когда остальные пришли в себя, в воздухе эхом раскатывался лишь довольный, звонкий смех.
— Ха-ха-ха!
В этом радостном смехе отчётливо слышалось что-то донельзя наивное и дурашливое.
Счастливо хихикая, Данчи спрятался в тени и передал мысленную речь:
— Чуйсюэ, закрывайся на затворничество и ни о чём не переживай, на этот раз я честно дождусь, пока ты выйдешь!
Тёплое тело исчезло так же внезапно, как и появилось, в воздухе ещё витал приятный аромат травяных пилюль, а виновник переполоха уже смылся далеко вдаль.
Симень Чуйсюэ ещё долго стоял неподвижно с бесстрастным лицом, но вдруг от него волной хлынул убийственный холод, и листва на деревьях вокруг взметнулась к небу, мгновенно измельчённая в клочья острейшими порывами ци меча.
Лу Сяофэн, уже шагавший обратно, внезапно замер на месте. Он перевёл взгляд на Хуа Маньлоу, криво усмехнулся и произнёс:
— Знаешь, пожалуй, наведаться к нему в другой раз будет куда разумнее.
Хуа Маньлоу: «……»
***
На обратном пути Данчи с довольным видом скрестил руки на груди, сиял от счастья, вовсю скалил зубы и глупо улыбался, не в силах сдержать эмоции. Видок у него был донельзя уморительный.
Ха-ха, мало того что он сегодня повидался со своим партнёром по даосскому пути, так ещё и обнял его!
Ха-ха-ха, он же знал: стоит проявить упорство, и даосский спутник обязательно покажется.
Данчи качался из стороны в сторону, прижимая руки к груди, и от переизбытка чувств едва ли не летел над землей.
Раз уж даосский спутник запретил ему приходить, он займется наведением порядка в медицинской лавке.
Переступив порог, Данчи сразу почувствовал, что запах целебных трав в помещении стал намного слабее, чем перед его уходом. Шаг юноши невольно замедлился.
Травы почти закончились?
Настроение у него было отличным: похоже, новый слуга оказался на редкость толковым! Столько лекарств распродал.
Бросив взгляд на стоявшего за прилавком Гу Сичао, Данчи впервые удостоил того милостивым выражением лица и благосклонно распорядился:
— Запасы на исходе, ступай пополни.
Гу Сичао в этот момент как раз сводил дебет с кредитом, но приказание услышал. Его рука замерла, и он долго стоял без движения.
Заметив, что слуга не спешит подчиняться немедленно, Данчи нахмурился и с неудовольствием посмотрел на него.
Видя, что тот по-прежнему торчит столбом и даже не думает сдвинуться с места, Данчи окончательно помрачнел.
Что такое, стоило парочку дней пожить в послушании, как этот снова вздумал испытать его терпение?
И правда, все слуги в этом мире совершенно не умеют слушаться!
Данчи решил, что больше никогда не станет нанимать слуг в этих краях, а этого конкретного наглеца он и вовсе не возьмет с собой в Мир Тяньсюань, когда настанет время возвращаться — пусть отрабатывает здесь до конца поездки, и ладно!
Ощутив давящую ауру Данчи, Гу Сичао наконец выдавил из себя всего одно слово:
— Деньги.
Данчи ждал-ждал продолжения, но ответа всё не последовало, и он раздражённо бросил:
— Выражайся яснее!
Деньги — что деньги?!
Сквозь стиснутые зубы Гу Сичао выдал фразу с отчаянием человека, которому уже нечего терять:
— Нет денег на покупку лекарств.
Данчи на мгновение завис. Он никак не ожидал услышать подобное.
Он повернулся и посмотрел на аптечные шкафчики.
Покупать лекарства?
У него в сектантских землях имелись собственные поля целебных трав, причём высшего качества. Выращенные там духовные травы, разумеется, превосходили по всем параметрам всё, что росло где-либо еще, поэтому он всегда пользовался исключительно сырьём со своего огорода. Уход за полями обычно доверяли травникам и ученикам внешней секты, а сам он заглядывал туда лишь изредка.
Если же чего-то и не хватало, стоило лишь замолвить словечко в секте, и всё необходимое доставляли в лучшем виде.
Их секта была первой в искусстве пилюлеварения, так что они пользовались лишь отборными духовными травами высшей пробы, и ему отродясь не приходилось тратить духовные камни на покупку низкосортного хлама на стороне.
Даже если ему приглядывались редкие травы из чужих рук… владельцы обычно сами с радостью просили его сварить для них пилюли. Кажется, он вообще никогда в жизни не покупал лекарства за деньги?
Попав в этот мир, он и вовсе собирал травы для исследований на ближайшей горе, ничего не приобретая.
Припомнив, что здешние жители расплачиваются за лекарства какой-то серебряной и медной мелочью, Данчи нахмурился. Он не занимался артефактами и не хранил запасы серебра, хотя парочка слитков медной руды у него завалялась.
Чем больше Данчи думал об этом, тем мрачнее становилось его лицо: до чего же хлопотные эти местные жители!
Он милостиво соглашался обменивать свои пилюли на всякую безделушку, лишённую духовной энергии, а они еще и копались, да смели принижать ценность его пилюль! Больше он никому и никогда не отдаст свои пилюли за деньги!
С этими мыслями он с брезгливостью глянул на новоиспечённого слугу:
— Если ты даже с деньгами справиться не способен, на кой чёрт ты вообще нужен?!
Когда он раньше отправлял людей за духовными травами, никто и никогда не требовал с них духовных камней! Все подобные мелочи всегда решали его подчиненные.
Здесь же, решив для удобства обзавестись слугой, он смирился с тем, что тот даже лечить людей не умеет, но чтобы он элементарно не мог добыть денег?!
В этот момент Данчи испытывал к своему слуге глубочайшее разочарование.
Да когда он сам вообще хоть раз в жизни переживал из-за денег?!
Переведя взгляд обратно на ряды аптечных шкафчиков, Данчи внезапно замер, вспомнив кое-что, и с недоумённым видом спросил Гу Сичао:
— Постой-ка, а разве продажа лекарств тебе ничего не принесла?
Когда он сам торговал пилюлями, выручка шла рекой, и он отлично помнил, что выдвижные ящики прилавка ломились от наличности. Теперь же просто сменился человек за стойкой — неужели те, кто приходил за лекарствами, вдруг перестали платить?
Гу Сичао опешил от такого вопроса, и на его лице проступило крайне странное выражение.
Торговля лекарствами, конечно, приносила доход, и на эти деньги он даже закупал новое сырьё, но…
Он невольно покосился в другую сторону.
Там молодая женщина в жёлтом платьице с бесконечным терпением давала пациенту наставления. Её лицо излучало мягкость и умиротворение, а на лицах больных читались искреннее удивление и благодарность — вся картина выглядела невероятно трогательной и прекрасной.
Обладавший острым зрением Данчи проследил за его взглядом и заметил лекаря их лавки.
Нахмурившись и немного подумав, он вдруг хлопнул себя по лбу с просветлённым видом.
Ах вот оно что, оказывается, всё дело в том, что в лавки завелся лишний лекарь!
Кто бы мог подумать, что здешние лекари настолько прожорливы до лекарств!
В Мире Тяньсюань эти медицинские практики вечно бегали к ним в секту клянчить духовные травы, потому что жили беднее всех на свете: ни духовных камней на покупку, ни собственных обширных травяных полей.
— Неудивительно, что медицине никто не учится, раз здешние лекари сидят без гроша в кармане, — покачав головой, вздохнул он.
С этой точки зрения его слугу нельзя было назвать совсем уж никчёмным: раз уж тамошние заклинатели-медики из Мира Тяньсюань не способны прокормить самих себя, то с простолюдина-слуги, который не в силах содержать лекаря, и вовсе взят гладкó.
Услышав это, Гу Сичао замер, а выражение его лица стало сложным и запутанным.
Дело было вовсе не в том, что здешние лекари не зарабатывали на лечении, просто Ваньцин принципиально не брала с людей платы за свои услуги…
Поскольку Ваньцин выглядела очень молодо, многие ей не доверяли, и к ней за помощью обращались лишь те бедняки, которые не могли позволить себе визит к дорогому доктору — они рассчитывали, что у юной лекарицы и плата за приём окажется поменьше. Другие же приходили в состоянии полного отчаяния, когда оставалось лишь уповать на чудо да махнуть на себя рукой — короче говоря, сплошная голытьба.
К тому же недуги этих пациентов чаще всего носили запущенный, хронический или неизлечимый характер, требуя не только долгого лечения травами, но и редких, баснословно дорогих ингредиентов.
Будь у них деньги на лекарства и врачей, они бы не тянули до последнего в ожидании смерти. Поэтому, выслушав диагноз Ваньцин и получив рецепт, несчастные неизменно качали головой, отмахивались и уходили восвояси — впрочем, это были ещё те случаи.
Некоторые болезни не терпели отлагательств, и больные, не имея ни гроша за душой, но отчаянно цепляясь за жизнь, начинали горько рыдать и молить о помощи прямо в лавке. Ваньцин отличалась мягкосердечием, она просто не умела оставаться глухой к мольбам, а видя человеческое горе перед лицом смерти, и вовсе не могла оставаться в стороне.
В итоге она не только не брала с них плату за приём, но ещё и отдавала лекарства едва ли не даром или за полцены, лишь бы несчастные получили шанс на исцеление.
С одним или двумя пациентами это ещё сошло бы с рук, но стоило им выйти за порог и поделиться новостью с остальными, как слухи разнеслись молниеносно: сарафанное радио сработало безотказно, и вся округа решила, что здесь проводят бесплатные благотворительные приёмы.
Желающих получить лекарства становилось всё больше, причём среди них не было ни одного зажиточного человека, зато каждый мастерски умел плакаться о своей горькой судьбе.
Один умолял, другой рыдал, и в конце концов они не только перестали получать хоть какую-то плату, но и сами раздали почти все запасы в убыток себе, из-за чего у них банально не осталось денег на закупку нового сырья!
В прошлом Ваньцин была дочерью высокопоставленного сановника, никогда не знала нужды в деньгах, не ведала реальной стоимости лекарств и ничего не смыслила в торговых делах.
Раздавая то тут, то там по горстке трав, она в итоге накопила колоссальный ущерб.
Гу Сичао не хотел расстраивать любимую жену и заставлять её переживать из-за мирских забот, поэтому даже не пытался заводить с ней разговоры о прекращении этой благотворительности, предпочитая искать собственные пути восполнения нехватки лекарств.
Он как раз ломал над этим голову, когда хозяин, прежде никогда не интересовавшийся приходными книгами, внезапно заикнулся о деньгах и поймал его с поличным.
Гу Сичао чувствовал себя неловко, на его лице проступило смущение, но он упорно не знал, как подступиться к этому разговору.
Данчи не имел ни малейшего понятия о том, что творится в чужой голове; заметив странное выражение лица слуги и его затянувшееся молчание, он вновь почувствовал раздражение.
— Что тымячешься? Говори уже быстрее! — нетерпеливо бросил он. Почему этот слуга вечно такой нерасторопный?
Гу Сичао крепко стиснул зубы и решил сказать правду — в конце концов, самое худшее, что могло его постигнуть, это наказание.
Пусть ради достижения своих целей он готов был на любые ухищрения и порой кривил душой перед Данчи, его собственная гордость не позволяла ему лгать в подобных вопросах.
В конце концов, за это отвечал он сам, и если кто и заслуживал нареканий, так это он за то, что плохо справился с управлением запасами лавки.
http://bllate.org/book/22050/2292951
Готово:
