Когда окровавленную Цзян Ли занесли на частный вертолет, рана на животе продолжала кровоточить. Медицинский персонал семьи Цзян принялся методично останавливать кровь и накладывать повязки.
— Старшая госпожа, мы настоятельно просим вас в следующий раз брать нас с собой... — Члены охраны семьи Цзян стояли рядом, их лица были суровы. Один из них отвесил глубокий поклон в девяносто градусов. — То, что вы получили ранение, заставляет нас чувствовать себя совершенно бесполезными... А бесполезным воинам нет места в этом мире.
— Это случилось только сейчас... Больше такого не повторится, — Цзян Ли перевела дыхание, пересиливая острую боль, и добавила: — На этот раз я действительно переоценила свои силы. Но даже если это было безрассудство, я не хотела, чтобы кто-то еще вмешивался.
После перевязки рана уже не выглядела так пугающе. Быстро ополоснувшись и переодевшись в чистое, Цзян Ли не собиралась жалеть себя, даже оказавшись в самом жалком положении.
В спальне было пусто. Цзян Ли лежала, глядя в потолок. В этот раз она и правда была слишком опрометчива... Но, как ни странно, иногда позволить себе такую прихоть было даже приятно.
С самого детства ее жизнь шла по строгому графику. Она никогда не видела родителей, а деда встречала лишь раз в год, когда тот проверял ее успехи в учебе. В детстве, если она не старалась, ее оставляли без еды. Став старше, учеба превратилась в привычку: игра на цитре, шахматы, каллиграфия, живопись, бизнес, фехтование, боевые искусства и даже искусство убивать — она овладела всем в совершенстве. Госпожу Цзян называли красавицей, чья слава гремела по всей столице.
Жизнь текла по расписанию. Когда умер дед, ее скорбь казалась чем-то само собой разумеющимся, хотя сердце оставалось холодным. В восемнадцать лет, в разгар политических бурь, она унаследовала семейное дело. Под прицелом алчных врагов она не только сохранила империю Цзян, но и заставила три других влиятельных клана трепетать перед собой. В свете ее называли демоном семьи Цзян. В детстве никто не спрашивал, чего она хочет, а повзрослев, никто уже не смел задавать подобных вопросов. Со временем она и сама перестала понимать, чего желает.
Может, все люди так устроены? Только встретив кого-то одного, одинокое сердце озаряется светом, и человек вдруг понимает, что любит сладкое и что ему, оказывается, бывает больно.
Столько лет никто не мог победить ее, никто не кормил ее тортом, никто не был таким хитрым и таким глупым... Столько лет никто не был похож на нее.
Одинокая схватка, в которой она уничтожила весь отряд охраны семьи Лин... Похоже, в глазах тех четырех семей ее репутация снова вырастет. Какая досада.
От потери крови сознание Цзян Ли начало мутиться. Она закрыла глаза, чувствуя, как вертолет несется на огромной высоте над бескрайним океаном, из одного континента в другой.
Быстрее, еще быстрее...
Я обещала ей. Когда она откроет глаза утром, она обязательно увидит меня рядом.
***
Столица. Семья Лин.
В традиционном внутреннем дворе молодой человек с утонченными чертами лица стоял на коленях перед седовласым старцем.
— Скажи сам, какую глупость ты совершил на этот раз? — Старик стоял, опираясь на трость, его лицо было бесстрастным, а голос не выдавал ни гнева, ни радости.
Молодой человек, стоявший на коленях, держал спину прямо, а его лицо выражало такое же равнодушие, как и у старика.
— Первое: не следовало действовать поспешно, не зная всех козырей семьи Цзян. Второе: я недооценил место, которое занимает девушка по имени Сюй Гэ в сердце Цзян Ли.
— Что еще?
— Больше я не вижу за собой ошибок, — ответил молодой человек. — Прошу деда прояснить ситуацию.
— Прояснить? — Старик с силой ударил тростью по спине внука. — Ты подставил собственного брата Лин Фэна, Лин Юань! Что тут еще прояснять?
Лин Юань, которого в мире знали как представителя высшего общества и международного киноактера, оставался на коленях. Несмотря на тяжелый удар, его голос звучал мягко и отстраненно:
— Дедушка, разве не вы с детства учили нас, что в борьбе между своими побеждает сильнейший? Почему же теперь вы придаете значение таким мелочам?
Старик на мгновение замолчал.
— Я учил вас этому, но я также учил вас принципу максимальной выгоды. Любого человека или дело можно принести в жертву, если это ведет к большей прибыли... Ты действовал слишком опрометчиво.
— Внук принял к сведению... Но, судя по вашим словам, брат теперь не жилец?
— Вставай.
— Слушаюсь. — Лин Юань послушно поднялся.
Он был лучшим наследником семьи Лин, никто из сверстников не мог с ним сравниться. Кроме той женщины, того демона.
— Из Америки пришли новости, — старик отвернулся и посмотрел в небо. — Первый отряд семьи Лин полностью уничтожен, Лин Фэну отрубили ноги.
Отрубленные ноги — это серьезный удар по престижу семьи, неудивительно, что дед так разгневан. И все же Лин Фэн остался жив, похоже, в будущем это доставит немного хлопот... Лин Юань размышлял об этом, его мысли уже витали далеко.
Почему та женщина, обычно не проявляющая эмоций, на этот раз так разозлилась? Неужели в этом мире не существует того, чем можно пожертвовать? Или же та девушка, Сюй Гэ, обладает ценностью, которую даже Цзян Ли не хочет терять?
Непонятно. Совершенно непонятно.
Все говорят, что он невероятно умен, и что в этом мире нет ничего, что могло бы поставить его в тупик, кроме того демона из семьи Цзян. Но на самом деле, с самого рождения этот хаотичный и размытый мир так и не стал для него понятным.
***
— Я же сказала, что не буду играть в шахматы! — Сюй Гэ надула щеки, глядя на Ван Сяосяо.
Сегодня Ван Сяосяо, видимо, было совсем нечем заняться. Она под предлогом помощи в релаксации и душевном равновесии выставила перед ней шахматную доску и заявила, что будет учить ее играть.
Для Сюй Гэ пересчитывать деньги было куда интереснее, чем разглядывать эти черно-белые фигурки. От обилия мелких деталей на доске у нее даже начиналась «мигрень» — модная болезнь, которая звучит очень солидно.
Ван Сяосяо протянула руку, взяла черную фигуру и поставила на доску:
— А вот Цзян Ли очень любит играть в шахматы.
Сюй Гэ тут же с любопытством округлила глаза, приготовившись слушать сплетни от режиссера. Приходилось признать, что дела Цзян Ли ее очень интересовали.
— В детстве Цзян Ли постоянно заставляли учить кучу всякой всячины. Если результаты были неудовлетворительными, дед запирал ее в темной комнате и не давал еды.
Сюй Гэ ужаснулась:
— Какой кошмар!
Для Сюй Гэ, помешанной на деньгах и еде, не было ничего страшнее, чем лишиться денег или остаться голодной.
Ван Сяосяо продолжила:
— Она была еще ребенком, откуда взяться глубоким знаниям? Поэтому она часто голодала, иногда по два-три дня. Когда я впервые увидела ее, она была до ужаса худой. Ей было почти девять, а выглядела как пятилетняя мартышка. Я задала ей десять вопросов, но она даже не взглянула на меня, лишь бросила одно слово: «Шахматы». Тогда я подумала, что этот ребенок невероятно холоден.
— Позже я поняла: она молчала не только из-за врожденной отчужденности. Ей просто было жалко тратить силы на разговоры — от них становилось еще голоднее. Мне тогда было шестнадцать, я была профессионалом седьмого дана, а ей восемь, и о ней никто не слышал. Но в той партии она за несколько десятков ходов загнала меня в угол, не оставив шансов на ответ.
— В тот момент я впервые осознала, что на свете действительно существуют люди с таким ошеломляющим талантом. Она была на восемь лет младше меня, но я восхищалась ею. Я считала ее своим учителем и другом. Мне казалось, что никто в мире не сможет ее победить или заставить склонить голову.
Сюй Гэ широко открыла глаза:
— Она такая сильная... Я и за сто лет не научусь ее побеждать!
— Дело не в том, чтобы победить ее, — вздохнула Ван Сяосяо. — Кажется, что она гениальна, но на самом деле Цзян Ли живет очень слепо. В детстве она была лучшей, чтобы не голодать, а повзрослев — чтобы выжить. Я просто хочу, чтобы ты была рядом. Играй с ней, рисуй, помоги ей найти то, что ей действительно нравится. Цзян Ли живет слишком рационально и безжалостно, в ее глазах всё — и люди, и вещи, и она сама — делится лишь на полезное и бесполезное. Если так пойдет и дальше, однажды она сама себя уничтожит.
— Ладно, так и быть, я научусь играть... — Сюй Гэ захлопала глазами, а затем, густо покраснев, задрала подбородок, делая вид, что ей это неинтересно. — Но сразу говорю: я делаю это не ради этой Цзян Ли! Просто лежать в больнице скучно, вот я и решила поучиться, от нечего делать!
Ван Сяосяо сложила руки в молитвенном жесте, с трудом сдерживая смех:
— Конечно-конечно, я искренне умоляла, а ты, милосердная Сяо Гэ, соизволила согласиться. Я буду премного благодарна!
— То-то же! — фыркнула Сюй Гэ, но, взяв белую нефритовую фигурку, тут же нахмурилась. — Как все сложно, вообще не понимаю, как ходить... И правда ли Цзян Ли вернется завтра? У меня какое-то нехорошее предчувствие.
Ван Сяосяо на секунду замерла с фигурой в руке и поддразнила:
— Что такое? Переживаешь за нее?
— С чего бы это! Я просто спросила! Играй давай, не отвлекайся!
Она суетливо заговорила, пытаясь сменить тему. Переживать? Да как такое возможно... Ну ладно, признает, самую малость. И то только потому, что Цзян Ли — героиня ее романа. Да, именно так.
А что касается того момента, когда она бросилась на помощь, не раздумывая ни секунды... было ли это выполнение задания, или потому что Цзян Ли — ее героиня, или еще что-то... Зачем так глубоко копать? В жизни есть вещи поважнее.
Например, угадать, сколько карат будет в бриллиантах, которые Цзян Ли привезет ей завтра. Сколько они стоят? Вот это куда более приятные вопросы.
Даже если нет ног, в жизни всё еще остается много вещей, достойных внимания и восхищения, Сюй Гэ.
http://bllate.org/book/21767/2251039
Готово:
