Лян Цзин неожиданно не стал расспрашивать дальше и даже не выказал особого любопытства, что сильно удивило Чэн Чэ. Впрочем, раз уж Лян Цзин сам завел об этом речь, Чэн Чэ решил больше ничего не скрывать — к чему закладывать трещины в их будущие отношения? В конце концов, им предстоит идти рука об руку всю жизнь, хотя говорить так сейчас, пожалуй, немного рановато.
Из-за правил конфиденциальности Системы он не мог рассказать об ее устройстве, поэтому Чэн Чэ пришлось лишь намеками приоткрыть завесу над некоторыми своими способностями. Например, способ сбрасывать хвост-преследование был доступен только ему; методы быстрого исцеления и восстановления сил невозможно было внедрить повсеместно; у него имелось особое место для тренировок тела. И наконец, самое главное: Чэн Чэ материализовал «Полное собрание сочинений по военному делу» и передал его Лян Цзинсу.
Тут Чэн Чэ в полной мере ощутил всю пользу наставника: эффективность его собственных попыток самостоятельно разобраться в «Полном собрании сочинений по военному делу» шла ни в какое сравнение с тем, чему мог научить Лян Цзин. К тому же раз уж книга была получена из Системы — пусть и за скромное количество очков, — ее нельзя было просто так забрасывать. Куда разумнее отдать ее Лян Цзину, чтобы тот изучил материал, а затем передал знания ему.
А вот «Полное собрание сочинений по государственному управлению» Чэн Чэ доставать не стал. И вовсе не потому, что он все еще опасался зариться на императорский престол: Чэн Чэ был готов хоть на блюдечке преподнести трон своему возлюбленному, если тот вдруг окажется одержим этой идеей, пусть даже и ценой некоторой потери прогресса выполнения задания. Главная причина заключалась в другом: Система запрещала.
В отличие от «Полного собрания сочинений по военному делу», застрявшего в эпохе холодных войн, «Полное собрание сочинений по государственному управлению» содержало множество опережающих время политических курсов и идей. Раз уж в названии значилось «полное», оно просто не могло ограничиваться законами, подходящими лишь для нынешней династии. Столь передовые концепции выходили за рамки этого сюжетного мира, а потому подпадали под системные ограничения.
Стоит помнить: если проводить радикальные, полномасштабные реформы не постепенно, а единым махом, от этого во всех отношениях будет лишь вред и никакого проку. Ни простой народ, ни чиновники с правителем не сумели бы приспособиться, и в итоге всё обернулось бы против них.
Выслушав Чэн Чэ, Лян Цзин внешне остался совершенно невозмутим, но в глубине его глаз уже бушевали целые бури. Он знал, что у Чэн Чэ есть свои секреты и немалые способности, но никак не ожидал, что всё окажется настолько потрясающим. Особенно это касалось появления «Полного собрания сочинений по военному делу». Как представителю прославленного генеральского рода, клану Лян не было равных в понимании военного дела во всем нынешнем мире — и не только в плане тонкости тактики, но и в глубоком знании военных трактатов. Однако Лян Цзин никогда прежде не встречал ни одной книги, которая хотя бы отдаленно напоминала труд, доставленный Чэн Чэ; казалось, «Полное собрание сочинений по военному делу» представляет собой нечто совершенно уникальное.
Лян Цзин не додумался до того, что книга принадлежит не этому миру, посчитав ее творением какого-то отшельника-мудреца, которое Чэн Чэ случайно заполучил. Впрочем, все прочие секреты Чэн Чэ он теперь тоже списывал на этого загадочного старца.
План обучения Чэн Чэ из-за этого пришлось скорректировать. К примеру, прежние суровые тренировки тела было решено отменить, освободив время для самостоятельных занятий Чэн Чэ, а уроки тактики откладывались до тех пор, пока он не изучит целиком «Полное собрание сочинений по военному делу».
Тем временем в далекой от пограничья Столице по-прежнему царила показная роскошь и процветание. Во дворце только что отпраздновали день рождения любимого младшего принца императора, и весь город предавался всеобщим гуляньям. Если сравнить это с пограничьем, где вовсю готовились к суровым испытаниям войны, или с Чэн Чэ и Лян Цзином, отчаянно впитывающими знания и взращивающими таланты, то станет очевидно: когда грянет буря, исход противостояния предрешен заранее.
Знатные вельможи в Столице бездумно расточали вино и зерно, и никого из них не волновали донесения о неурожаях в провинциях.
В мгновение ока пролетело два года.
Подростковый возраст — пора стремительного роста. За два года четырнадцатилетний Чэн Чэ заметно вытянулся, хотя кожа его по-прежнему оставалась белоснежной и гладкой, словно нефрит — с природой не поспоришь. Зато линии мышц на теле уже приобрели вполне отчетливые очертания, наглядно доказывая, что минувшие два года прошли не зря.
Чэн Чэ только что вернулся с тренировочной площадки и собирался разыскать Лян Цзин, по пути перекидываясь парой слов со знакомыми воинами.
— Бессовестные! — из каменного дома донесся гневный окрик Лян Цзина.
Чэн Чэ впервые слышал, чтобы Лян Цзин проявлял столь бурные эмоции. За минувшие полгода этой жизни да и в ходе двух предыдущих жизней Чэн Чэ еще никогда не видел его в таком яростном гневе.
Неужели прибыл гонец из Столицы?
У Чэн Чэ в голове промелькнула догадка. Он ускорил шаг, вошел в каменный дом и как раз вовремя застал гонца, который на четвереньках, кубарем выкатывался из комнаты Лян Цзина. Сердце Чэн Чэ пропустило удар: то, чему суждено было случиться, в конце концов произошло.
— Наставник, что случилось? — в комнате Лян Цзин в повседневной одежде сидел возле каменного стола. Императорский указ валялся на полу — судя по всему, тех бедолаг вышвырнули вон как раз вместе с ним. Заметив вошедшего Чэн Чэ, Лян Цзин сдержал гнев, чтобы не сорвать его на мальчике, и лишь молча кивнул в сторону валяющегося на полу свитка.
Чэн Чэ поднял указ и судорожно втянул воздух...
Вот оно что. Теперь стало понятно, почему Чэн Чэ никак не мог взять в толк, с чего бы Лян Цзин в сюжете так покорно позволил Дижуну прорваться через заставу. Оказывается, всё дело было в этом.
Как и описывалось в сюжете, текущей осенью в главных житницах южных регионов разразились стихийные бедствия, и даже в тех местах, которых они миновали, урожай выдался скудным. Наложившись на два года неурожаев подряд, это привело к тому, что Цзяннань и прочие ключевые сельскохозяйственные регионы едва могли прокормить самих себя, не говоря уже о помощи остальным землям.
Неудивительно, что на юге вспыхнули крестьянские восстания.
Что же до пограничного жалованья, то оно издавна складывалось наполовину из государственной казны, наполовину из средств, которые военачальники добывали своими силами. Разумеется, земли, прилегающие к границе, от налогов зерном государство освобождало. Однако северные земли не отличались таким плодородием, как южные: в урожайные годы Цзяннань собирала в три-четыре раза больше необходимого, тогда как северные провинции едва наскребали зерна на покрытие лишь половины пограничных расходов — это был их предельный предел, не оставлявший никаких излишков. Именно поэтому пограничные земли никак не могли обрести независимость и превратиться в отдельное государство.
Нынешний указ из Столицы был вовсе не приказом, а уведомлением. Суть уведомления сводилась к двум вещам: во-первых, государственные поставки продовольствия на границу в текущем году урезаются на две трети; во-вторых, поскольку южные крестьянские бунты сожгли зимнее снабжение, предназначенное для пограничников, зимние припасы также сокращаются наполовину.
Короче говоря, объем государственной помощи пограничным войскам в этом году катастрофически усохнет. А если учесть неизбежные поборы и утайку по дороге к заставе... Последствия трудно было даже вообразить.
Кто-то, возможно, удивится: с чего бы Лян Цзину приходить в такую ярость всего лишь из-за сокращения части поставок? На юге неурожай, вспыхнуло восстание, казна сама трещит по швам — сократить снабжение границы вроде как можно понять. Столько лет государство исправно снабжало пограничников, почему же именно в этот год уменьшение пайка должно толкнуть Лян Цзина на шаг, близкий к измене? Да и тот никчемный император, должно быть, рассуждал точно так же.
Военная система пограничья состояла примерно из пятидесяти тысяч постоянных войск, пятидесяти тысяч мобильных частей, а с учетом тыловых служб общая численность личного состава достигала двухсот тысяч человек. Набирать солдат в пограничном городе начали лишь в последние несколько десятилетий; в момент основания государства Хун все двести тысяч воинов призывались из других регионов страны. Они покидали родные края, приходили на границу охранять рубежи и защищать народ, иные целыми поколениями проливали кровь на полях сражений — и только они сами знали, насколько это было тяжело.
Пограничные воины вовсе не являлись личной армией клана Лян. Их существование защищало не семью Лян и не северные земли, а стабильность всего государства от вторжения иноземцев, а содержать их было прямой обязанностью государства.
Обеспечение пограничников целиком и полностью лежало на плечах страны, и даже практика, при которой пограничный генерал сам добывал половину жалования, изначально была неверной.
Никто по своей воле не рвался служить и жить из поколения в поколение в этих суровых и холодных краях, и клан Лян тут не был исключением. Среди простых жителей пограничья до глубокой старости доживало меньше десятой части тех, кто умирал своей смертью в мирных провинциях. Доля выживших ветеранов пограничных войск составляла менее двух процентов по сравнению с армиями из других регионов. Что же касается военачальников, то достаточно взглянуть на клан Лян: из всех поколений командиров заставы до шестидесяти лет дожили лишь двое. Какими бы ни были важными власть и почести, разве могут они сравниться с самой жизнью?
Но другие полководцы не желали постоянно стоять на границе, а менять военачальника перед лицом врага — тягчайшая военная ошибка. Вот и приходилось представителям клана Лян брать на себя это тяжкое бремя, из поколения в поколение отправляясь на заставу с преданными сердцами. А императоры государства Хун меж тем опасались возрастающего влияния клана Лян. Сверху донизу они урезали продовольствие и жалование границы, сборщики налогов завышали отчеты в Центре, чиновники на путях доставки грабили припасы на каждом шагу, а дед нынешнего императора и вовсе додумался переложить половину военных расходов на плечи командующего генерала. Разве это могло не остудить сердца людей?
Фактически это означало, что народ пограничных земель не только обязан нести воинскую повинность и отражать внешних врагов, но еще и сам должен оплачивать половину своего содержания, в то время как до самой заставы из обещанной государством второй половины доходила в лучшем ради чего-то половина. Ради спокойствия державы все — от генерала до последнего крестьянина — стиснув зубы терпели год за годом.
И чем же им отплатили? Очередным урезанием! В этом году император отдал прямой приказ вновь сократить пайки и урезать даже зимнее обмундирование. Сколько же в итоге вообще доберется до границы?! Этот указ фактически означал призыв к пограничникам выживать своими силами. А пограничье было просто не в состоянии справиться с этим.
Не говоря уже об остальном, возьмем самое главное — продовольствие и зимние припасы. Пограничные воины — это мужи, которым предстоит сражаться с врагом лицом к лицу, им требуется куда больше еды, чем остальным, и они не могут позволить себе голодать ни единого дня. Зимнее же снаряжение, включая шубы и ватные одеялки, на границе являлось расходным материалом. Получить пробоины, пропитаться кровью или растаявшим снегом — обычное дело, и редко когда вещь, служившая прошлой зимой, годилась для следующей.
Если не хватит продовольствия, пограничные воины будут голодать. Без теплой одежды половина солдат просто перемрет от холода, не говоря уже о многократно возросшем уровне потерь после выхода на поле боя.
Это было существенным лишением всякой надежды на выживание!Все эти дармоеды и пьянчжуги в столице не знают этих неграмотных простых солдат и не испытывают к ним никаких чувств, с легкостью играя их жизнями. Но Лян Цзин был их непосредственным командиром, прошедшим с ними через огонь и воду за эти несколько лет. Он мог смириться с тем, что его братья защищают родину и погибают в боях — это была славная смерть, но он не мог допустить, чтобы они на его глазах умирали от голода и холода. И если бы остался лишь этот единственный путь, Лян Цзин ни за что не побоялся бы навлечь на себя позорное клеймо изменника, развернул бы клинки в сторону столицы и перевернул бы этот мир с ног на голову, начав всё заново.
— Учитель, что бы вы ни задумали, я поддержу вас во всём.
Прежде чем соприкоснуться с этими закаленными в боях суровыми мужчинами с пограничья, Чэн Чэ думал лишь о том, как бы самому не стать пешкой в руках Лян Цзина. Но теперь, постигнув всю глубину, о которой не было сказано в сюжете, Чэн Чэ по собственной воле желал быть использованным им и даже радовался, что его статус принца позволит Лян Цзиню действовать куда более праведно и заткнет рты столичным педантам.В глазах Лян Цзина мерцал и гас свет, в котором отражалась крошечная фигурка Чэн Чэ. За два года тренировок малыш немного вырос и стал подтянутее, и без того не отличавшееся полнотой тело теперь и вовсе исхудало — остался лишь юношеский каркас, обтянутый тонким слоем мышц.
Одет он был вовсе не в ту изысканную одежду, что привез с собой. Верно, для того Чэн Чэ наряды, взятые в пограничье, уже казались предельно простыми, однако по сравнению с местной повседневной одеждой они выглядели чересчур роскошными. Сейчас же Чэн Чэ носил самые обычные пограничные грубые одеяния из пеньки — однотонные, без каких-либо узоров. Вот это и называлось настоящей простотой.
— Ты знаешь, что я хочу сделать? — Лян Цзин притянул Чэн Чэ к себе на коснувшись пальцами его острого подбородка и не позволяя увернуться.
— Примерно догадываюсь. — Чэн Чэ устроился на коленях Лян Цзина — это был крайне близкий жест, но лишенный всякого намека на пикантность, — и с совершенно серьезным видом ответил: — Для решения зимнего кризиса существует всего пара вариантов: пойти против императорского ультиматума, пригрозить императору ради продовольствия, а затем, когда в стране наступит мир, дождаться расплаты; либо сразу провозгласить себя правителем, но, промучившись несколько лет, все равно пасть от карающего меча; или же выбрать другой путь — сменить императора, посадить на трону того, кто понимает и жалеет пограничных воинов.В словах Чэн Чэ не было ни малейшего намёка на почтение к императору — своему собственному отцу. Да он никогда и не любил отца первоначального владельца этого тела: глупого, самодовольного правителя, который умел лишь наслаждаться императорскими привилегиями и наотрез отказывался исполнять свои обязанности.
— Ты будешь сострадать воинам на пограничье? — Лян Цзин пристально посмотрел на Чэн Чэ, и в его глазах мелькнули чувства, которые Чэн Чэ не совсем понял.
Чэн Чэ от неожиданности замер:
— А?
Лян Цзин оттолкнул Чэн Чэ и встал прямо перед ним. Стоявший перед ним человек всё ещё был наполовину ребёнком: хоть он и немного подрос, но всё равно едва доставал Лян Цзину до груди. И всё же, каким бы нежным и избалованным он ни был, он оставался принцем, истинным хозяином, способным удержать это небо. Порой простой народ поразительно наивен, но порой же — до крайности невежественен, однако жертвы ради того, чтобы сделать императором Чэн Чэ, будут куда меньше, чем если бы Лян Цзин сам взошел на трон.
Прошедших дней было более чем достаточно, чтобы Лян Цзин понял, что за человек Чэн Чэ — человек, ради которого он был готов рискнуть.
Затем Лян Цзин совершил то, что повергло Чэн Чэ в абсолютный шок: он опустился на одно колено перед Чэн Чэ.
— Если государь явит миру былое процветание, я посвещу свою жизнь защите вашего трона.
— Обновление побочного задания.
Побочное задание: Воспитание доверенного лица. [Выполнено]
Побочное задание: Самопровозглашение правителем. [Желающий побороться за власть над Поднебесной прежде всего должен обрести на это право.]
Этот сюрприз оказался настолько оглушительным, что Чэн Чэ потребовалось немало времени, чтобы прийти в себя.
— Учитель! Встаньте же! — Чэн Чэ в панике бросился поднимать Лян Цзина. — Я согласен, согласен… Учитель, поднимайтесь скорее!
Лян Цзин и не думал принуждать Чэн Чэ, поэтому послушно поднялся, стоило тому лишь потянуть его за руку. Хотя он и решил поддержать восхождение Чэн Чэ на престол, у него были свои условия, и если бы Чэн Чэ не справился, не стоило бы винить его за нарушение слова.
Неизвестно, откуда Дижун пронюхали об этом, но они пошли на штурм как раз в тот момент, когда на пограничье узнали о сокращении поставок продовольствия и падении боевого духа.
Северная линия обороны Государства Хун была не слишком длинной, но и не короткой. К западу она примыкала к высоким горам, к востоку — к океану, и те и другие природные преграды позволяли не беспокоиться о нападении. Оставшийся же участок с возведенной на нем Великой стеной делился на три главные заставы: ближе к востоку находилась застава Яньмэнь, ближе к западу — застава Юймэнь, а посредине располагалась Застава Чжэньбэй. Все они удерживались гарнизоном пограничных войск.
На двух других заставах имелись естественные укрепления, и лишь перед Заставой Чжэньбэй простиралась совершенно ровная местность. По этой причине Лян Цзин круглый год стоял лагерем именно там, лишь изредка выезжая с инспекцией на две остальные заставы, которыми в его отсутствие командовали другие высшие генералы.Лян Цзин носил в государстве Хун звание великого генерала, охраняющего границы. Помимо него, в пограничной армии состояли еще пять генералов, больше десятка воевод-цаньцзян, а также бесчисленное множество младших офицеров и рядовых солдат. На Заставе Чжэньбэй, помимо Лян Цзина, находился еще один генерал. Чэн Чэ хоть и встречался с ним, но близко знаком не был — знал лишь, что Лян Цзин очень высоко ценит Чэн Чэ. Остальные же четыре генерала и вовсе слышали о Чэн Чэ лишь в общих чертах, поэтому Лян Цзин пока не говорил подчиненным о своем намерении возвести Чэн Чэ на престол, решив подождать, пока тот еще немного подрастет и совершит что-нибудь значимое.
По этой причине жизнь Чэн Чэ ничем не отличалась от прежней: по утрам он занимался физической подготовкой, днем тренировал владение копейным искусством, а вечерами изучал военное дело и науку управления государством.
После нападения Дижуна у Лян Цзина почти не оставалось времени, чтобы находиться рядом с Чэн Чэ. Особенно теперь, когда боевой дух упал, он был обязан стоять на передовой и воодушевлять людей. Пока он был здесь, даже слухи о нехватке в этом году военного жалованья не могли сильно пошатнуть армейский дух.
Лян Цзин частично посвятил Чэн Чэ в свои планы: суть сводилась к тому, чтобы сначала пустить слух, будто в пограничье нет жалованья, среди солдат царит великая смута и удержать позиции не удастся, а затем организовать эвакуацию простого народа в безопасные места, расчистив путь от пограничья до самой столицы.
Когда все будет готово, как раз наступит поздняя осень, и придет время для полномасштабного вторжения Дижуна. Если пропустить армию Дижуна за заставу, те наверняка двинутся прямиком на столицу.
Каждую зиму Дижун вторгался в чужие земли ради продовольствия. После отступления армии под предводительством Лян Цзина север не оставит захватчикам ни зернышка, так что Дижуну останется только идти на юг. А когда дижунцы ворвутся в столицу, Лян Цзин под предлогом спасения монарха проследует за ними вслед.
За это время император будет убит дижунцами — ну или все, кто имел право на престолонаследие, падут от их рук. Возвести же Чэн Чэ на императорский трон после этого будет как нельзя более законно и справедливо.
Что же касается невинных людей, которые погибнут за это время… разве кто-нибудь из воинов, из года в год умирающих на поле бради, был в чем-то виновен? Будучи генералом, Лян Цзин не отличался излишней мягкосердечностью. Да и в Чэн Чэ за те полгода на границе стерлась всякая мягкость и жалостливость: на пограничье каждый день кто-нибудь погибал. Если временная смута могла принести вечный мир под небесами, это того стоило.
Крестьянские восстания на юге не могли поднять большой волны, но их вполне хватило бы, чтобы сковать тамошнюю дармоедскую армию. Сейчас в столице осталась лишь кучка гвардейцев из императорской стражи, которые годились разве что для показухи и вовсе не были способны выдержать натиск Дижуна. Все эти годы пограничная армия слишком хорошо защищала государство Хун, из-за чего простой народ совсем забыл, что над их головами висит занесенный меч по имени «иноземцы». Теперь же настало время им воочию убедиться в этом.
— Чэ-эр, страшно?
Точно так же, как когда-то они проделали весь путь от столицы до пограничья, отправляясь обратно в столицу, оба снова ехали верхом на одном коне. Однако перед тем, как их отряд — самый последний — должен был отступить, Лян Цзину и остальным предстояло сделать еще одно дело: разыграть поражение.
Им предстояло дать последний бой, а в нем неизбежно прольется кровь, оттого Лян Цзин и задал этот вопрос.
— Не страшно.
Чэн Чэ крепко сжал рукав Лян Цзина. Прижатая к его спине грудь легко вздрогнула: казалось, Лян Цзин то ли беззвучно усмехнулся, то ли легко вздохнул.
Это была их последняя битва. Впредь воевать придется уже не с иноземцами, а вести междоусобную резню со своими же сородичами.
Случилось так, что на этот раз у командовавшего вторжением в государство Хун войска Дижуна сменился предводитель: им назначили совсем молодого племенного воина. Новичок испытывал перед кланом Лян куда меньший страх, что было гораздо удобнее для плана Лян Цзина по инсценировке поражения.
Дижунцы были кочевым народом. Хоть они отчасти и занимались земледелием, делали это крайне редко, в основном разводя крупный рогатый скот и овец. Зимой корма не хватало, поэтому каждый год им приходилось совершать масштабные набеги на государство Хун, чтобы захватить продовольствие или сократить избыточное население и таким образом пережить зиму.
Люди Дижуна вовсе не боялись смерти.
С самого рождения они оказывались в суровой среде естественного отбора, где выживал сильнейший и побеждал тот, кто брал верх. Те, кто после рождения не мог приспособиться к зимним холодам и летней жаре, к чередованию голода и сытости, неизбежно погибали. Повзрослев, те, кто был слаб здоровьем и не мог одолеть сверстников, обречены были терпеть издевательства. А в зрелом возрасте, если человек был не способен сражаться или охотиться, его ждала лишь голодная смерть.
Поэтому у Дижуна воевали практически все поголовно, и каждый из них был бесстрашным воином.
Хотя физическая подготовка отдельных воинов Дижуна была превосходной, единства среди них не было. И без того немногочисленный народ распадался на великое множество больших и малых племен: в самом крупном насчитывалось всего несколько десятков тысяч человек, а мелкие состояли из каких-нибудь сотен сородичей. При этом никто никому не подчинялся, а право на распределение власти добывалось кулаками: у кого больше способностей и силы, тот и получает больше власти, больше зерна, скота и женщин.
Поэтому предводители, ведшие людей в походы на государство Хун, постоянно менялись. Не сказать, чтобы они сменялись каждый год, но раз в два-три года новый командир был неизбежен. Причины тому крылись либо в гибели или увечьях от рук жителей государства Хун, либо в смерти или тяжелых травмах во время внутренних состязаний между племенами.
В отличие от государства Хун, дижунцы буквально боролись за право командовать войсками в походах. Во-первых, военачальник пользовался лучшими условиями, а после победоносного возвращения домой мог жить в полном изобилии, не заботясь о еде и одежде. Во-вторых, погибнуть в бою героем было гораздо лучше, чем быть растерзанным диким зверям на охоте и остаться без погребения.
Лян Цзин во главе последних нескольких тысяч воинов выстроился в боевой порядок на передовой. Военные барабаны гремели так, что сотрясалось небо. Помимо знамен государства Хун, высоко реяли стяги, принадлежавшие исключительно клану Лян.
Нельзя было не признать: когда дело касалось противостояния с Дижуном, знамена клана Лян работали куда эффективнее стягов государства Хун. Стоило дижунскому войску лишь завидеть эти флаги, как в его рядах поднимался заметный невооруженным глазом переполох. И после того, как воины Хун отбили всего пару атак, армия Дижун начала хаотично метаться, упорно не решаясь идти вперед.
http://bllate.org/book/21663/2235267
Готово:
