Прорыв стены
На третий день после Лися, в начале лета, Шэнь Цзинчжэ принялся ломать стену.
Между задним двором лавки вонтонов и задним двором чайной пролегала стена из синего кирпича высотой около восьми чи. Она была очень старой, и швы между кирпичами поросли густым мхом. Шэнь Цзинчжэ поднялся еще до рассвета, переоделся в короткую рабочую одежду, туго затянул рукава пеньковыми веревками и взял в руки тяжелый молот. Сань Вань следовал за ним: подобрав полы монашеского одеяния и заправив их за пояс, он катил перед собой одноколесную тачку — ее одолжили у старухи из соседней лавки с паровыми булочками. Старуха наказала, что кирпичи возить можно, но если колесо сломают — житья не будет: эта тачка была старше нее самой.
— С чего начнем? — спросил Сань Вань.
Шэнь Цзинчжэ ничего не ответил. Подойдя к самому центру стены, он приложил ладонь к кирпичной кладке, словно прислушиваясь к ее дыханию. Затем он отступил на три шага назад, размахнулся и обрушил молот на первый кирпич. Кирпич со звоном разлетелся на куски, трещины паутиной побежали в обе стороны, и со всей стены посыпалась серая пыль. Лю Руянь издалека наблюдала за ними, держа в руках две чашки чаю — одну для себя, другую для Цзянь Мо. Цзянь Мо тоже приоткрыл небольшую калитку со стороны чайной, зажав в руке зубило. Они переглянулись через проем в стене.
— Ломать стены куда быстрее, чем строить, — заметил Цзянь Мо.
— Смотря кто ломает. У Шэнь Цзинчжэ разрушение стены похоже на исполнение боевых приемов, — Лю Руянь протянула ему чашку.
Цзянь Мо взял чай, сдул пенку. Это был свежий весенний чай лунцзин раннего сбора, обжаренный его собственными руками. Всего вышло два цзиня, и сегодня он специально заварил целый чайник. Он говорил, что хороший чай требует доброго дня, а снос стены — дело благое, куда более настоящее, чем Новий год. Лю Руянь отпила глоток и сказала, что этот чай намного лучше той дешевой пыли, что продают в лавках, и теперь она будет ходить к нему за угощением каждый день. Цзянь Мо ответил, что двери открыты: долг Хранителей Пера перед семьей Сюй такой, что чая хватит на три тысячи лет.
Пока они беседовали, дыра в стене уже расширилась до размеров таза. Каждое движение молота Шэнь Цзинчжэ приходилось точнехонько в самые слабые места между кирпичами. Обломки с шумом сыпались вниз, однако сама кладка по бокам оставалась неподвижной: Демон Меча ломал стену, а не разрушал здание.
В этот момент со стороны парадного входа появился Сюй Ань, зажав в руке свежо принесенную записку. Эту записку привез И Дье из Лянчжоу, и написана она была рукой По Цзюня. В ней всего шесть иероглифов: Охотники на Святых прибудут сегодня. Ни подписи, ни даты. Почерк оказался более небрежным, чем обычно, словно записку набросали в страшной спешке. И Дье сидел на плече у Сюй Аня, и края его нагрудного кармашка успели растрепаться — птица летела из самого Лянчжоу без остановок, сделав лишь одну передышку в пути, чтобы глотнуть речной воды.
Сюй Ань передал записку Лю Руянь, а та переслала ее Цзянь Мо. Прочитав, Цзянь Мо на мгновение замолчал и произнес:
— Разведданным По Цзюня всегда можно верить. Раз он лично прислал весточку, значит, гость прибыл серьезный.
Он узнавал почерк По Цзюня — в архивах Разведывательного Управления тот встречался бесчисленное количество раз. Письмена По Цзюня всегда отличались суровой твердостью металла, но в сегодняшней строке последние черты дрожали и тянулись хвостами: это писалось на спине скачущей лошади.
Едва затихли его слова, как над Поселком Цинши пронесся резкий орлиный крик.
Это был не голос обычной хищной птицы, а пронзительный клич, наполненный духовной силой. Он вонзился с небес, словно стальная игла, заставив листья на вязе затрепетать мелкой дрожью. Следом в небе над восточной окраиной поселка возникла черная точка. Она стремительно увеличивалась в размерах — приближался огромный Черноперый Орел с размахом крыльев шире двух чжанов, на спине которого восседали двое. Сделав два круга над Поселком Цинши, черный орлик устремился пике к лавке вонтонов. Прохожие на улицах бросились врассыпную, а у торговки овощами ветром от орлиных крыльев опрокинуло коромысло, и по земле покатились кочаны капусты и редька. Старуха из соседней лавки с булочками выскочила за порог с палкой для раскатки теста наперевес, но, завидев приземлившегося на площадку перед лавкой вонтонов орла, молча отступила назад. Не от страха — просто она узнала эту птицу. Черноперый Орел Охотников на Святых. Пятьдесят лет назад, когда она сопровождала торговые караваны, ей уже доводилось видеть такого. Тогда пролилось много крови.
Орел сложил крылья, и с его спины спрыгнули двое: мужчина и женщина.
Мужчине на вид было около сорока. На нем был черный дорожный костюм, а на поясе красовалась пара коротких алебард-те цзи. Оружие темнело вороненой сталью без каких-либо украшений, но по кромке лезвий разливалось едва заметное кровавое сияние — такую зловещую ауру порождает сама сталь, обагренная кровью бесчисленных жертв. Лицо его отличалось резкими чертами, а левую брови пересекал старый шрам, косо спускавшийся от надбровной дуги к скуке, подобно высохшему руслу реки. При приземлении его ноги не издали ни звука, но каменные плиты мостовой под ними треснули, пустив две трещины прямо к порогу лавки вонтонов.
Женщина оказалась моложе, чуть за двадцать. На ней было длинное лунно-белое платье, лицо ее украшала миловидная улыбка, затаившаяся в уголках губ. Оружия при ней не было, в руках она сжимала лишь нефритовый пастушеский свисток — Ю Сяо. Прозрачный нефрит отливал на солнце холодным зеленоватым светом. Спрыгнув со спины птицы, она опустилась на землю так легко, будто осенний лист, но там, где ее нотки касались плит, оставался тончайший слой инея. То был не обычный лед, а избыток духовной энергии, выплескивающийся наружу при предельной концентрации. Сделав полшага позади мужчины, она перевела взгляд через порог, прямо на Сюй Аня.
— Это он? — спросила она.
— Он, — ответил мужчина. Голос его звучал глухо, с грубоватыми северными нотками, словно перекатывающиеся по железному листу камни. — Восемнадцатое поколение семьи Сюй, Сюй Ань. Нынешний Конфуцианский Мудрец.
— Не похож, — женщина перебросила нефритовый свисток между пальцами. — Больше смахивает на книжного червя.
— Твой отец в свое время тоже говорил, что он похож на книжника. И чем все кончилось?
Лицо женщины едва заметно изменилось, и она умолкла.
Сюй Ань вышел из лавки и остановился под вязом. Он не держал кисти и не принимал никакой защитной стойки. И Дье вспорхнул с его плеча и уселся на самую нижнюю ветвь дерева, уставившись темно-красными глазами на Черноперого Орла. Птица тоже смотрела на него, издав в глубине горла глухое урчание — так хищники выражают природное презрение к мелкой пернатой живности. И Дье не обратил на это внимания, лишь чуть передвинул лапку влево на полдюйма: под таким углом, если орел вздумает броситься, птаха могла мгновенно проскользнуть под его когтями и клюнуть в глаз. Старый ветеран-курьер повидал вещи куда страшнее какого-то Черноперого Орла.
— Вы двое — люди из Охотников на Святых, — произнес Сюй Ань. Это не было вопросом, лишь констатацией факта.
Мужчина отстегнул короткие алебарды от пояса и взял их в обе руки. Кровавое сияние на лезвиях качнулось в лучах солнца, и в воздухе повеяло металлическим запахом ржавчины.
— Штатный исполнитель Совета Старейшин Охотников на Святых, из подчинения Таньлана — Те Чжэньшань. А это моя дочь, Ю Сяо.
Те Чжэньшань сделал паузу:
— Мы пришли сюда не драться. По крайней мере, пока. Лорд Таньлан велел передать вам слова.
— Какие слова?
— Срок мирного договора истекает через семь месяцев. По истечении этого срока Охотники на Святых более не связаны правом вето. К тому моменту лорд Таньлан лично явится за вашей головой. Никаких заказных убийств из засады — все будет честно и открыто. Готовьтесь.
Произнося это, Те Чжэньшань сохранял абсолютно ровный тон, будто зачитывал завтрашний прогноз погоды. Однако короткие алебарды в его руках были сжаты так крепко, что костяшки пальцев побелели — он вовсе не жаждал мира, просто приказ связывал ему руки. Стоявшая рядом Ю Сяо поднесла нефритовый свисток к губам и легко извлекла один-единственный нотный звук. Всего одна нота, низкая, но с невероятно долгим затухающим эхом, словно шелковая нить проскользнула возле самого уха. Сюй Ань почувствовал, как кисть у него на груди тихонько дрожнула — не от страха, то был отклик. Материал ее нефритового свистка и его кисти был абсолютно одинаковым — это был Холодный Бамбук Северного Региона.
— Весть передана, — сказал Сюй Ань. — Что-то еще?
— Есть, — Ю Сяо опустила свисток и шагнула вперед. Ее взгляд скользнул мимо Сюй Аня, мимо Лю Руянь, мимо Сань Ваня и замер у входа в чайную. Цзянь Мо стоял на пороге, все еще держа в руке недопитую чашу лунцзина. Выражение его лица оставалось невозмутимым, но пальцы, сжимавшие край чашки, побелели от напряжения.
— Вот он, — Ю Сяо указала на Цзянь Мо пальцем, и в ее голосе внезапно проступил холод. Не игривый холодок секунду назад, а настоящий, лютый холод — стужа, сотканная из чистой ненависти. — Предатель. Писарь Разведывательного Управления Бай Синцзянь, он же Цзянь Мо, обломок рода Хранителей Пера. Ты похитил Бамбуковую Свирель Холодного Бамбука, подделал журналы выдачи документов и слил семье Сюй секреты Охотников на Святых. Лорд Таньлан приказал нам попутно очистить ряды от скверны.
— Он не предатель, — ответил Сюй Ань. — Он Хранитель Пера. У Хранителей Пера и семьи Сюй есть уговор из трех пунктов, заключенный на три тысячи лет раньше, чем появились Охотники на Святых. Если уж говорить о предателях, то предатели — это вы. Вы изменили первому завету, который некогда заключили Хранители Пера и Сюй Боань.
Те Чжэньшань холодно усмехнулся, крутанув алебарду в руке:
— Первый завет? Господин Сюй, неужели вы полагаете, что Охотники на Святых зовутся именно так? Само существование такого феномена, как Святой, изначально не должно иметь места. Когда один человек способен одним словом изменить реальность, а одной мыслью исказить причинно-следственные связи — это дерзкое посягательство на порядок вещей. Вот уже три тысячи лет Охотники на Святых истребляют именно такие посягательства. Заключение союза между Хранителями Пера и семьей Сюй в те времена было лишь проявлением слабости и компромиссом. Лорд Таньлан говорил: «Уговор из трех пунктов?» Это всего лишь ступенька, которую неудачники мастерят для собственного утешения.
Цзянь Мо поставил чашку на подоконник и вышел из чайной. Подойдя к Сюй Аню, он встал лицом к лицу с Те Чжэньшанем на расстоянии меньше трех чи.
— Те Чжэньшань, — произнес он. — Ты только что назвал истоки слабостью. А шрам на твоей левой брови — его ведь оставил твой учитель. Разве он не говорил тебе, за что наградил тебя этой отметиной?
Лицо Те Чжэньшаня перекосило, и старый шрам на солнце стал казаться пугающе багровым.
— Твоего учителя звали Те Чжэньшань — нет, простите, твоего учителя звали иначе, он был прошлым Таньланом Совета Старейшин Охотников на Святых. Сорок пять лет назад, когда он преследовал Сюй Чаннина в Лянчжоу, у Сюй Чаннина было как минимум три возможности убить его, но он этого не сделал. Вернувшись, твой учитель заявил на Совете Старейшин, что люди из семьи Сюй не казнят невиновных не потому, что не смеют, а потому, что считают это ниже своего достоинства. Он выступил за изменение целей Охотников на Святых, за что тогдашний Совет Старейшин лишил его культивации за подрыв боевого духа и сослал в привратники. Этот шрам на твоей левой брови — прощальный дар твоего учителя, собравшего последние силы перед тем, как лишиться сил. Он наказал тебе: «Клинок может отнимать жизни, но не смей обагрять его кровью невиновных». А знаешь ли ты, как прошли его последние годы? Он двадцать лет подметал плац в главной цитадели Охотников на Святых. Каждое утро поднимался до рассвета, беря в руки старую метлу, чтобы вымести ступени у главных врат. И всякий раз, взмахивая метлой, он повторял одну фразу: «Не убивать невиновных». Когда твоего отца казнил лично лорд Таньлан, кто вырастил тебя? Твой учитель. Сколько лет он учил тебя боевым искусствам, столько же лет ты верил бредовым сказкам Таньлана. Те Чжэньшань, этот шрам — не позор. Это завет твоих предков, высеченный на твоем лице последней духовной силой твоего наставника.
Руки Те Чжэньшаня, сжимавшие короткие алебарды, крупно задрожали. На лбу вздулись вены, он несколько раз открывал рот, пытаясь возразить, но не смог вымолвить ни единого звука.
Лицо стоявшей рядом Ю Сяо тоже изменилось. Она опустила свисток, зеленоватый нефритовый ствол безвольно повис вдоль бедра, а голос ее слегка дрожал:
— Бай Синцзянь… нет, Цзянь Мо! Откуда тебе всё это известно? Внутренние архивы Охотников на Святых были полностью вычищены еще две тысячи лет назад! Где ты вообще мог это выкопать?
— Из Бамбуковой Свирели Холодного Бамбука, — Цзянь Мо достал из-за пазухи тот самый маленький бамбуковый обломок с вырезанными на нем предсмертными словами Хранителя Пера. — В последних словах Хранителей черным по белому сказано: Охотники могут подчищать архивы, но родословную Хранителей им не уничтожить. Мой дед вплел эту историю меж страниц семейного древа и спрятал свиток в кирпичной кладке родового храма. В тот самый год, когда Те Чжэньшаня лишили культивации, мой дед собственными глазами видел у врат цитадели, как тот метет ступени. В семейной хронике дед записал: «Те Чжэньшань — человек несгибаемого хребта, павший жертвой подлых негодяев». Твой отец не был предателем, он был последним блюстителем клятвы среди Охотников на Святых.
Те Чжэньшань опустил голову, глядя на оружие в собственных руках. Кровавое сияние на лезвиях начало постепенно блекнуть — то ли от сменившегося угла солнечных лучей, то ли по какой-то иной причине. Долгое время храня молчание, он наконец вернул алебарды в ножны на поясе и обратился к Сюй Аню:
— Вести переданы. Мне нужно вернуться и кое в чем разобраться. Если слова Цзянь Мо правдивы, я приду снова. Но уже не как исполнитель воли Таньлана.
Он бросил Ю Сяо короткое «уходим», однако девушка с места не тронулась.
Она стояла неподвижно, переводя взгляд с Цзянь Мо на Сюй Аня. Внезапно онаскинула нефритовый свисток, целясь им прямо в Цзянь Мо, а ее голос прозвучал леденяще:
— Пусть даже учитель Те Чжэньшаня и впрямь был оклеветан, пусть даже Охотники предали свои идеалы… А что насчет моей матери? Пятнадцать лет назад люди из вашей семьи Сюй убили мою матушку! Как нам свести этот счет?!
Сердце Сюй Аня тяжело ухнуло вниз. Пятнадцать лет назад… А-де к тому моменту был мертв уже три года. Дядюшка Ци носил на себе груз обид на Равнине Белых Костей. Единственным конфуцианским практиком из семьи Сюй, действовавшим тогда в открытую, оставался… лишившийся правой руки старший брат Сань Вань.
Сюй Ань уточнил у нее время. Ю Сяо расплакалась, выкрикивая сквозь слёзы, что пятнадцать лет назад в старом поместье семьи Сюй в Лянчжоу ее отец привел ее с матерью опечатать владения, как вдруг из дверей вышел облаченный в черное член семьи Сюй. В руке он держал кисть и вывел на лбу ее матери один-единственный иероглиф — и та скончалась на месте.
— Постой, — перебил ее Сюй Ань. — Что за иероглиф он написал?
— …«Возвращение».
Сюй Ань стоял в тени вяза, а кисть на его груди тихонько теплела. В памяти всплыли восемь иероглифов с тех четок: Слово обязывает держать обещание, дело влечет за собой следствие. Старший брат Сань Вань, тот самый калека с поврежденной правой рукой, у порога старого поместья семьи Сюй вывел на ее лбу иероглиф «Возвращение» последними иссякающими силами. «Возвращение» — это не смертный приговор. Он спросил Ю Сяо, не говорила ли мать перед смертью хоть что-нибудь.
Девочка задрожала всем телом: она вспомнила, как матушка оттолкнула ее со словами «Беги!» — не «спаси меня», не «отомсти», а именно «беги». А затем ее глаза закрылись, выражение лица сделалось умиротворенным, словно она просто заснула, а в угорках губ даже затаилась слабая улыбка. То не было выражением человека, принявшего смерть от насилия.
Сюй Ань всё понял. «Возвращение» означало не гибель, а упокоение и очищение души. Охотники на Святых наверняка разбили неподалеку от особняка какую-то зловещую формацию, и зловредная ци пагубно повлияла на меридианы женщины, лишив ее рассудка. Старший брат Сань Вань покалеченной рукой начертал на ее лбу «Возвращение» вовсе не ради убийства — он возвращал ее из пучины безумия, пробуждая сознание, чтобы в последнюю минуту та успела вымолвить для дочери «беги». В этом заключалась высшая сила закона слов семьи Сюй: вернуть человеку остатки рассудка перед уходом в мир иной, а не позволить сгинуть в безумии.
Ю Сяо опустилась на колени под раскидистым вязом, и нефритовый пастушеский свисток со звонким стуком упал на каменные плиты. Опираясь руками о землю, она сотрясалась от рыданий, и крупные слезы капали на серый камень. Цзянь Мо присел рядом на корточки, положил рядом с ней свою бамбуковую кисть и тихо произмолвил:
— Этот нефритовый свисток оставила тебе матушка… Та нота, которую ты извлекла сейчас, не несла в себе жажды убийства. Твои руки дрожали. Ты давно догадывалась, что в гибели матери кроется загадка, просто не смела копать дальше. Стоило начать поиски — и ты могла бы лишиться даже памяти о ней. Теперь ты знаешь правду.
Ю Сяо схватила свисток и резко вскочила на ноги. Трубка была влажной от слез и покрыта дорожной пылью. Ее глаза покраснели, но во взгляде больше не было прежней ледяной стуже — напротив, в нем читалось отчаянное упорство, прорвавшееся сквозь годы подавления. Бросившись к Черноперому Орлу, она в один прыжок оказалась у птицы на спине и бросила:
— Я сама вернусь в главную цитадель Охотников на Святых и во всем разберусь — кто поставил ту зловещую формацию у старого особняка и кто погубил мою матушку!
Те Чжэньшань взмыл вслед за ней, обернувшись на ходу к Сюй Аню со спины птицы. Он бросил, что через семь месяцев, если он останется в живых и докопается до истины, той битвы не будет.
Орел расправил крылья и взмыл в северном направлении. Птичий клекот постепенно затих, а Поселок Цинши погрузился в прежнюю тишину, словно ничего и не происходило.
Проводив взглядом уменьшающуюся черную точку в небе, Цзянь Мо неожиданно повернулся к Сюй Аню:
— Насколько ты был уверен во всем, что им наговорил?
Сюй Ань на секунду замолчал:
— Никаких доказательств. Действительно ли мать Ю Сяо пострадала от злой ци, и впрямь ли брат Сань Вань писал иероглиф «Возвращение» ради упокоения — этому нет никаких документальных свидетельств, да и отыскать их невозможно. Прошло пятнадцать лет, зловещая формация у врат особняка давно рассеялась, а ее прах покоится в Северном Регионе, так что вскрывать могилу никто не станет. Но я видел, как дрожали ее пальцы на свистке. Она играла эту ноту пятнадцать лет подряд, и всякий раз в мыслях звучал не призыв к убийству — а вопрос. Вопрос о том, как именно погибла ее мать. Тот, кто дрожит, не станет задавать неверных вопросов. Нам оставалось лишь подсказать ей, что её поиск верен.
Цзянь Мо подобрал бамбуковую кисть — к ее основанию прилипла крошечная крошка с каменной плиты. Сдув обломок, он спрятал кисть в рукав и произнес:
— Выходит, двух исполнителей под началом Таньлана ты обратил в бегство: одного — старыми делами Сюй Чаннина, другую — расколдовав силой иероглифа «Возвращение».
— Никакого волшебства, лишь чистая правда, — возразил Сюй Ань. — Учитель Те Чжэньшаня страдал от клеветы сорок пять лет, а мать Ю Сяо пятнадцать лет считалась жертвой ошибки. Все это совершила не семья Сюй, но именно на нас лежит долг назвать вещи своими именами.
Лю Руянь наконец пришла в себя. Подняв со стола бухгалтерскую книгу, она перевернула чистую страницу и красными чернилами вывела новую строку: Третий день после начала лета, прилетали исполнители Охотников на Святых Те Чжэньшань и Ю Сяо, передали слова и искали мести. Битвы не было. Те Чжэньшань усомнился в том, что его наставник оклеветан, Ю Сяо узнала правду о матери. Оба временно отступили. Стена не доломана, продолжим завтра.
Бросив кисть обратно в стаканчик, она подытожила:
— Таньлан отправил двоих людей, в чьих душах уже имелись трещины. Один ненавидел того, кого ненавидеть не стоило, другая вела расследование, к которому боялась подступать. Он думал, что они объединятся против общего врага, а на деле им просто требовалась правда.
Шэнь Цзинчжэ вышел из тыла с тем же молотом в руке. Бросив беглый взгляд на пролом в стене, он коротко бросил:
— Сегодня разобрали половину, завтра продолжим.
Сань Вань катил за ним тележку, доверху заваленную осколками кирпича. Он поинтересовался, что делать с обломками, на что Шэнь Цзинчжэ ответил:
— Оставим для клумбы. Выложим из кирпичей клумбу и посадим лук.
Сань Вань сбросил тачку, прочел про себя молитву Будде и заметил:
— У нищего монаха вопрос: Те Чжэньшань на прощанье сказал, что если разберется в истине, то в той битве не появится. Ю Сяо ничего не ответила, но выплакалась у вяза. Тот, кто пролил слезы, уже не сможет убить. Выходит, оба посланника Таньлана потеряны для него. Кого же он пришлет в следующий раз?
Сюй Ань посмотрел на северное небо:
— В следующий раз придет сам Таньлан. Семь месяцев… самое большее до конца года.
Произнося это, он с удивлением отметил, что совсем не испытывает страха. Семь месяцев назад на Равнине Белых Костей перед лицом По Цзюня его пальцы дрожали; теперь же при мысли о Таньлане рука оставалась твердой.
Позади Сань Вань принялся аккуратно складывать битый кирпич у входа в чайную, выстраивая аккуратные ровные ряды. Шэнь Цзинчжэ напомнил, что завтра они займутся клумбой, а Лю Руянь тут же подсказала из уголка, что клумбу нужно делать круглой, в центре высадить лук, а по краям цветы. Цзянь Мо поинтересовался, какие именно цветы, на что Лю Руянь ответила: цветы лука — и красиво, и съедобно. Цзянь Мо согласился: по рукам, меняем чай на лук.
Сюй Ань прошел в лавку и, усевшись за конторкой, расстелил чистый лист бумаги, принимаясь за письмо Учителю. Он в подробностях доложил о визите посланников Охотников на Святых: до истечения срока мирного договора осталось семь месяцев, тогда же явится сам Таньлан. Те Чжэньшань и Ю Сяо временно отступили, однако трещины внутри самих Охотников оказались куда глубже, чем предполагалось. Затем он добавил пару строк о домашних делах: Шэнь Цзинчжэ разломал половину стены и завтра продолжит; лунцзин Цзянь Мо отменного качества, старшая сестра выпила чашку и теперь норовит выпрашивать чай ежедневно; Сань Вань выкладывает из обломков клумбу под лук; И Дье смертельно устало с дороги из Лянчжоу, дремлет на подоконнике, вечером ему положена добавка из паровой лапши.
В самом конце послания он вывел:
— Через семь месяцев, если Таньлан прибудет лично, ученик не отступит. Семь тысяч лет семью Сюй преследовали Охотники, но в моем поколении мы будем хранить договор, а не сеять смерть. Однако если Таньлан непременно пожелает войны, ученик встретит его пером.
Он спрятал письмо в кармашек И Дье, не став будить птицу. Отошлет завтра, а сегодня пусть птаха как следует выспится.
Вяз за окном шелестел листвой под ночным ветерком. В чайной еще горел свет — Цзянь Мо заваривал второй на сегодня чайник лунцзина. А обрушенная стена по-прежнему стояла в темноте, ожидая завтрашних ударов. Но сквозь зазоры между кладкой уже пробивался свет из соседнего двора — два разных огонька падали на один и тот же мох, и оттого его изумрудный цвет казался чуть зеленее, чем днем.
http://bllate.org/book/21206/2146487
Готово:
