Он вёл тебя через ту пустынную, безрадостную равнину к ряду приземистых зданий.
Подойдя ближе, ты смогла разглядеть их как следует: это был старый трёхэтажный дом из красного кирпича, стены которого покрывали пятна и облупившаяся за годы непогоды штукатурка, а несколько криво висевших окон зияли облезлыми оконными рамами.
Перед зданием расстилался вытоптанный до голого земляного покрова участок, где в углу стены жалко цеплялись за жизнь несколько чахлых сорняков. Главный вход представлял собой тяжёлые чёрные чугунные ворота, над которыми на перемычке были выбиты едва различимые слова — Приют У.
Он толкнул дверь, чуть отступил в сторону и, опустив взгляд, посмотрел на тебя:
— Заходи.
Ты на мгновение замерла в нерешительности, а затем последовала за ним через порог.
Прихожая оказалась ещё более обветшалой, чем запечатлелось в твоей памяти. На полу лежала старая чёрно-белая плѝтка, местами расколовшаяся или вовсе отсутствующая, обнажая серый бетон под ней.
На стене висел поблёкший портрет: суровый мужчина средних лет мрачным взглядом сверлил каждого входящего и выходящего.
Воздух в помещении был густо насыщен смесью запахов дезинфицирующего средства, старой одежды и варёной капусты.
Стоял полдень, и дети, судя по всему, резвились на улице на заднем дворе — до тебя доносились смутные звуки возни и смеха, поэтому в прихожей и коридорах царила полнейшая тишина, нарушаемая лишь вашими шагами, эхом раскатывавшимися в пустом пространстве.
Не задерживаясь, он миновал прихожую и зашагал к лестнице. Лестница была деревянной и при каждом шаге издавала скрип, особенно громкий и резкий в звенящей тишине коридора.
Поднявшись на третий этаж, он прошёл по коридору до самого конца и остановился у одной из дверей.
Достав из кармана ещё один ключ — чуть меньше того, что от главного входа, и точно такой же поржавевший заморыш, — он вставил его в скважину, повернул, и раздался щелчок. Дверь отворилась.
Он толкнул её, чуть подался вбок, открывая проход, и посмотрел на тебя сверху вниз:
— ...Заходи.
Ты стояла на пороге, колеблясь какую-то секунду, а затем шагнула внутрь.
Комната оказалась значительно меньше, чем ты себе представляла. Около десяти квадратных метров: у стены стояла узкая односпальная кровать, застеленная бельём добела выстиранным, но безупречно аккуратным, без единой складки.
Рядом притулился старый деревянный стол, на котором лежали книга, карандаш и керосиновая лампа. В углу скрипел расшатанный гардероб, дверца которого закрывалась неплотно, показывая уголок аккуратно сложенных старых вещей.
Окно было маленьким, краска на раме облупилась, но стёкла сияли чистотой, пропуская внутрь сероватый дневной свет.
При всей своей бедности и ветхости комната содержалась в абсолютном порядке — каждая вещь лежала строго на своём месте, не было и намёка на беспорядок или хаос.
Эта аккуратность не выглядела навязанной извне, скорее, она была проявлением врождённого, инстинктивного стремления к порядку.
Он закрыл дверь. Щлкнул замок. Подойдя к кровати, он сел на край, похлопал себя по колену и тоном, не терпящим возражений, произнёс:
— Иди сюда.
Ты стояла посреди комнаты, глядя на него, и не двигалась. Он чуть склонил голову, его тёмные глаза спокойно следовали за тобой, и он повторил:
— Подойди, ложись ко мне на колени.
Ты по-прежнему не шевелилась. В конце концов, ты — лисица, и вовсе не какая-нибудь ручная дворняжка, отзывающаяся на каждый свисток, у тебя тоже есть гордость.
Его взгляд задержался на твоём замешательстве пару секунд; выражение лица не изменилось, но в голосе проскользнула едва уловимая, непреклонная ледяная нотка:
— ...Если не подойдёшь, я запру тебя в шкафу. На целый день, без еды.
У тебя едва шерсть дыбом не встала по всему телу. Ты уставилась на него, а он в ответ смотрел на тебя с абсолютно невозмутимым лицом, словно гладь застоявшегося озера — невозможно было понять, шутит он или говорит всерьёз.
Вы обменивались взглядами три секунды, после чего ты сдалась. Опустив голову, ты переставила все четыре лапы и с явной неохотой приблизилась к кровати, закинула передние лапы на край и, помедлив секунду, запрыгнула наверх.
Свернувшись калачиком у него на коленях, ты превратилась в маленький белый пушистый шар, спрятала нос под хвост, а уши прижала к макушке.
Каждая линия твоего тела выражала молчаливый протест: я подчинилась, но мне это отчаянно не нравится.
Его пальцы опустились тебе на спину. Кончики пальцев медленно скользнули по линии позвоночника от шеи к самому хвосту — движение было лёгким и неторопливым, наполненным каким-то исследовательским, оценивающим любопытством.
Его пальцы зарылись в твою белую шерсть, касаясь оставшегося на коже утреннего тепла, словно проверяя твой пульс и температуру.
Затем его рука обрела ритмичность: он стал гладить тебя снова и отново от макушки до кончика хвоста, словно гладил только что обретённую и весьма желанную вещь.
Голос раздался прямо над твоей головой, спокойный и властный, без тени сомнений утверждающий права хозяина:
— Отныне ты — мой питомец.
Ты лежала на его коленях, не шевелясь.
Он продолжил, словно давая имя какому-то предмету:
— ...Будешь Сяобай.
Твоё ухо непроизвольно дёргнулось. Сяобай. Ты лежала на его коленях, сдерживаясь изо всех сил, но в конце концов не выдержала и издала два коротких возмущённых звука:
— Ав... ав...
В этом звуке сквозили явная досада и отвращение — до чего же ленивое имя.
Разве так можно? Сяобай? Да сколько лет ты уже прожила... ну ладно, вообще-то ты толком и сама не помнишь, сколько...
Но неужели ты не заслуживала чего-то более оригинального, чем Сяобай? Хотя бы Снежок? Или Луна? Или Артемида? Сяобай?
Его пальцы замерли. Он наклонился и заглянул тебе в лицо. Его тёмные глаза смотрели спокойно, без всплесков эмоций, но в этой тишине читалось немое предупреждение.
Твой протест мгновенно оборвался. Уткнувшись носом в складки его одежды и прикрыв его хвостом, ты сжалась в комок, не смея издать ни звука.
Лёжа на его коленях, ты мысленно тяжело вздохнула: ладно уж, раз приходится жить на чужих хлебах, не стоит с ним спорить.
Ты даже не представляешь, в какую эпохальную щель тебя забросило, нет ни волшебной палочки, ни Бродвей, ни пути назад.
У тебя даже собственной одежды не осталось, только белая шкура да четыре лапы.
И в этом чужом, сером и унылом мире твоей единственной опорой оставался этот говорящий со змеями мальчишка, который подобрал тебя и наградил столь ленивым прозвищем.
Придётся пока потерпеть, выживание — превыше всего.
Погладив тебя ещё немного, он поднял тебя с колен и опустил на пол.
Встав на ноги, он подошёл к гардеробу, распахнул дверцу и извлёк оттуда старую подушку и аккуратно сложенное полотенце.
Подушка была белесой, с желтоватыми краями, но безупречно чистой; полотенце — тёмно-синим, немного потёртым по кромке, но тоже опрятным.
Он положил подушку в углу комнаты — у стены, подальше от гуляющих по комнате сквозняков из окна — после чего сложил полотенце вчетверо и ровно расстелил поверх подушки.
Выпрямившись, он критически оглядел это временное лежбище, проверил, устойчиво ли оно, и повернулся к тебе:
— ...Твоё гнездо.
Ты подошла и поскребла подушку передней лапой — мягкости маловато, но по сравнению с ледяными досками пола это было настоящим раем.
Сделав пару кругов, ты свернулась калачиком прямо на подушке, укрыв нос хвостом.
Посмотрев на тебя ещё пару мгновений, он вернулся к постели, присел на краешек, взял лежавшую на столе книгу, раскрыл её и углубился в чтение.
В комнате воцарилась тишина. Слышно было лишь шуршание переворачиваемых страниц да твоё тихое дыхание. Сероватый дневной свет струился сквозь маленькое окошко, прочерчивая на полу узкую светлую полосу.
Устроившись в своём импровизированном гнезде, ты положила подбородок на передние лапы и полуприкрытыми глазами наблюдала за его склоненным над книгой профилем.
Пришло время обеда, и он захлопнул книгу, поднимаясь на ноги. Ничего не говоря тебе, он вышел из комнаты и затворил за собой дверь.
Ты услышала, как ключ повернулся в скважине — щелчок, и он запер тебя снаружи. Лёжа на подушке, ты прислушивалась к его удаляющимся шагам, которые постепенно затихли у лестничного пролёта.
Паники от того, что тебя заперли, не возникло — ты просто лежала на подушке, чуть покачивая хвостом и спокойно дожидаясь возвращения.
Минут через двадцать шаги раздались вновь. Снова скрипнул ключ в замочной скважине, дверь отворилась. Он вошёл, неся в руках эмалированную миску, от которой поднимался ароматный пар коричневатой похлёбки...
В бульоне плавали кусочки моркови, картошки и несколько мелких фаршевых крупинок, а рядом лежал небольшой ломтик хлеба.
Пища была незатейливой, но для унылых стен этого приюта — пожалуй, вполне полноценным обедом.
Поставив миску на деревянный пол перед тобой, он выпрямился, отступил на полшага назад и посмотрел на тебя сверху вниз:
— Ешь.
Ты опустила голову, разглядывая похлёбку, затем подняла взгляд на него.
И тут твоё внимание привлекло его запястье — левое запястье, выглядывавшее из слишком широкого рукава.
Оно казалось удивительно тонким, косточки отчетливо выступали под кожей, а бледность была такой сильной, что внизу проступали синеватые вены.
Смотря на это хрупкое запястье, ты снова перевела взгляд на дымящуюся перед тобой миску. Вытянув лапу, ты осторожно пододвинула эмалированную посудину поближе к его ногам, подняла голову и тихонько пискнула:
— Ав.
Звук получился коротким и слабым, но смысл читался безошибочно: а ты поел? Если ты отдал это мне, что будешь есть сам?
Он опустился на колени, глядя на миску, которую ты подтолкнула к его ботинкам, и на мгновение умолк.
Затем уголки его губ чуть дрогнули — это была едва заметная, мимолётная тень улыбки, но ты её уловила.
Присев на корточки, он пододвинул миску обратно к тебе и произнёс чуть более мягким, чем прежде, тоном:
— ...Я уже поел. Ешь давай.
Взглянув на него ещё раз, а затем на похлёбку, ты принялась за еду. Вкус оказался довольно простым — соли маловато, морковь разварилась сильнее положенного, а мяса пожалели...
Но еда была горячей, неся с собой простое, основательное чувство сытости. Ты ела маленькими глотками, сохраняя полную тишину.
Он сидел рядом на корточках, не уходя и не подгоняя. Просто застыл в этой позе, сложив руки на коленях, и молча наблюдал, как ты расправляешься с обедом.
Слизав с губ остатки подливки, ты подняла голову и тихонько пискнула — на этот раз голос прозвучал мягче, словно выражая благодарность.
Он поднялся, подхватил пустую миску и направился к выходу. У порога он на мгновение замер, не оборачиваясь, и бросил небрежно:
— ...Днём не вздумай шастать где попало. Всё равно отсюда не выберешься.
После этого он вышел, захлопнув дверь. Щёлкнул замок.
Свернувшись в своём убежище и положив подбородок на лапы, ты уставилась на закрытую деревянную дверь, легонько помахивая хвостом.
Тебя заперли. Но, как ни странно, всё это не казалось тебе таким уж ужасным.
http://bllate.org/book/21197/2145847
Готово:
