Здесь всё было сожжено дотла, весь жилой район выгорел и опустел. Над многими зданиями до сих пор поднимались густые клубы дыма. Шелин знал, что главная дорога, ведущая в южные провинции, начинается всего в нескольких милях от парка — если ехать на машине, путь занял бы не больше десятка минут. Но машины у Шелина не было: ему пришлось с невероятным упорством прокладывать себе путь сквозь бурелом, карабкаться по заросшему лесу, а затем взбираться на вершину величественного мыса Онас. Этот отрезок пути составлял всего несколько сотен ярдов, однако на него ушла половина дня. Оказавшись наверху, Шелин обнаружил, что этот холм больше похож на бескрайнее плоскогорье. Он шел, шел и шел без остановки, но к шоссе так и не вышел. Правильным ли курсом он следовал? Да, абсолютно. Время от времени ему попадались на глаза уличные указатели, подтверждавшие, что он действительно направляется к Большому Южному шоссе. Но сколько еще до него? Об этом указатели умалчивали. Столбы стояли через каждые одиннадцать-двенадцать кварталов, и больше никаких ориентиров не было. У него не оставалось выбора, кроме как идти дальше. Но даже добраться до шоссе — это лишь первый шаг на пути в Амгандо. Строго говоря, оказавшись там, он все равно останется в пределах города Саро. Что же делать? Идти дальше? Или придумать что-то еще? Он думал о том, чтобы поймать попутку, но это было практически невыполнимо. Где теперь найдешь машины? Те общественные заправки, что уцелели от пожаров, опустели еще несколько дней назад. Сколько времени займет у него пеший путь до Амгандо при нынешней скорости? Несколько недель? Месяцев? Нет — он никогда туда не доберется. Он умрет от голода задолго до того, как приблизится к цели. И все же ему приходилось продолжать путь. Бесцельно блуждая в панике, он погибнет в мгновение ока, и он прекрасно это осознавал. С момента наступления солнечного затмения, казалось, прошла уже неделя, а может, и больше. Время в его голове смешалось, привычный распорядок сна и приема пищи разрушился, хотя он всегда отличался величайшей пунктуацией. Солнца на небе то поднимались, то опускались, дневной свет то слепил, то мерк, воздух то теплел, то остывал; время текло своим чередом, а часы завтрака, обеда, ужина и сна утратили всякую фиксированность. Шелин понятия не имел, как идет время, он знал лишь одно: он бежал вперед слишком быстро и почти выбился из сил. С наступлением сумерек он толком не ел. С той темной поры он перебивался лишь случайными крохами, редкими лесными плодами, любыми дикими семенами и травинками, которые казались съедобными — ел всё, что удавалось найти. Хотя эти крохи не вызывали у него дурноты, утолить потребности организма они не могли, питательная ценность такой пищи была практически равна нулю. Его одежда превратилась в лохмотья и висела на нем грязной тряпкой. Он боялся даже заглянуть под нее: он легко мог представить, как кожа обвисла и морщинистой пленкой натянулась на выступающие кости. В горле пересохло, язык казался опухшим, за глазами саднило от тупой, страшной боли, похожей на след от тяжелого удара, а в груди поселилось тупое, онемелое, зияющее пустотой чувство.
Когда настроение улучшалось, он говорил себе, что столько лет подряд наращивать столь внушительный слой жира просто не могло быть бессмысленно — у этого наверняка была веская причина, и теперь он воочию постигает ее суть. Но минуты хорошего настроения случались редко. Его терзал голод, и он понимал, что в таком темпе ему долго не продержаться. Обладая тучным телосложением и привыкнув к нормальному питанию, он до сих пор держался исключительно за счет прежнего крепкого здоровья. Однако теперь он до того ослабел, что с трудом заставлял себя передвигать ноги. Все закончится донельзя просто: очень скоро он согнется пополам за каким-нибудь кустом, упадет и уже не сможет подняться, и тогда… Ему нужно раздобыть еды. Срочно. Район, по которому он сейчас пробирался, хоть и был безлюден, как и все остальные, все же выглядел не столь опустошительным, по сравнению с тем, что ему довелось повидать. Хотя пожары бушевали и здесь, выгорело далеко не все. Огонь словно намеренно обходил стороной некоторые дома, щадя их. Шелин терпеливо переходил от одного строения к другому, пытаясь дергать каждую дверь. Все двери были заперты. До чего же эти люди щепетильны! — думал он. — До чего же аккуратны! Едва услышав о надвигающейся катастрофе, они в слепом ужасе побросали свои жилища и бежали в леса, в учебные городки, в город — да бог весть куда еще! — но перед уходом не поленились запереть входные двери! Будто они отлучились всего лишь на короткие каникулы посреди всеобщего хаоса, чтобы потом вернуться домой, продолжить чтение книг, повозиться со своими милыми безделушками, заглянуть в шкафы, до отказа набитые роскошными нарядами, полюбоваться садом и внутренним двориком. Неужели они не понимали, что все кончено, что этот хаос никогда не закончится? Быть может, с горькой тоской думал Шелин, они вовсе никуда не уходили и прячутся за этими запертыми дверями, совсем как он сам когда-то, когда сворачивался калачиком в сыром подвале, ожидая, пока жизнь вернется в привычное русло, а теперь, пожалуй, пялятся на него из окон верхнего этажа, надеясь, что он наконец уберется прочь. Он подергал другую дверь, затем еще две. Все до единой заперты, в ответ — ни звука.
— Эй! Есть кто дома? Впустите меня!
Тишина. Он с тоской уставился на толстую деревянную дверь, представляя, что скрывается за ней: неиспорченная еда, ванная комната, мягкая постель. А он остался снаружи, и ему никак не войти. Он чувствовал себя почти так же, как тот мальчик из притчи, которому подарили волшебный ключ от сада богов, где струятся медовые родники, а на каждом кустике зреют мармеладные капли! Вот только сам он оказался слишком мал, чтобы дотянуться рукой и вставить ключ в замочную скважину. Ему захотелось заплакать.
И тут его осенило: при нем же есть топор!
Он принялся смеяться — голод явно совсем лишил его рассудка! В той притче маленький мальчик не сдавался: ради помощи он раздаривал свои перчатки, сапоги и бархатную шапочку всевозможным зверям, попадавшимся на пути, а те подставляли ему спины, пока он не карабкался наверх и не втыкал ключ в замочную скважину. Но Шелин — вовсе не тот малыш из сказки; он смотрит на запертую дверь, и в его руке занесена самая настоящая секира!
Выбить дверь? Неужели придется выбивать дверь?
Это шло вразрез со всем тем, что он считал правильным и непоколебимым. Шелин покосился на топор, словно тот превратился у него в руках в ядовитую змею. Вломиться в чужой дом — да помилуйте, это же чистое воровство! Разве может Шелин 501, профессор психологии из Университета Саро, взламывать жилище законопослушного гражданина только ради того, чтобы набить желудок?
Он рассудительно предостерег себя от подобных мыслей и разразился еще более громким смехом над собственной глупостью. И занес топор.
Однако все оказалось не так-то просто: его ослабшие от голода мышцы отказывались повиноваться. Поднять топор он еще мог, и даже замахнуться получалось, но удар выходил до жалости слабым. Когда лезвие ударилось о массивную деревянную дверь, по его рукам пробежала мелкая дрожь. Удалось ли ему пробить дверь? Нет. Удалось ли хоть чуть-чуть ее расколоть? Пожалуй, самую малость, крошечную щелочку.
Он взмахнул топором снова, и еще раз, вкладывая в каждый удар все оставшиеся силы.
Нажми, Шелин, пока ты оставил лишь царапину. Взмах! Еще взмах!
Первые несколько ударов почти не отозвались болью. Он зажмурился, глубоко вздохнул, снова замахнулся и ударил еще раз. Дверь треснула, на ней проступил заметный излом. Еще удар — снова — пожалуй, еще пять-шесть хороших ударов, и створка разлетится пополам.
Еда. Ванная. Постель.
Взмах, взмах, еще взмах!
Дверь поддалась и распахнулась, да так резко, что он едва не ввалился внутрь следом за ней. Спотыкаясь и шатаясь, он сделал пару шагов вперед, уперся топорищем в дверной косяк, чтобы не упасть, и поднял взгляд.
Шесть злобных, вытаращенных лиц смотрели прямо на него.
— Это вы стучали, сэр? — спросил какой-то мужчина, в то время как остальные безумно завопили.
В следующее мгновение они протянули руки, вцепились в его рукава и втащили в комнату.
— Эта штука тебе больше не понадобится, — сказал кто-то и без малейших усилий выхватил топор из ослабевших пальцев Шелина. — С такой опасной вещью можно и покалечиться, разве ты не знал?
Снова раздался взрыв смеха — безумный, надрывный вой. Его толкнули в середину комнаты и плотным кольцом обступили со всех сторон.
Всего их было около дюжины. Мужчины, женщины, и даже один подросток. Шелин с первого же взгляда понял, что они — не хозяева этого дома; до их вторжения здесь наверняка царил идеальный порядок и чистота. Теперь же стены были измазаны грязью, половина мебели опрокинута, а на ковре расплылось какое-то мокрое пятно — неужели вино? Он прекрасно знал, что это за люди: мародеры, самовольно занявшие чужое жилье. Выглядели они грубыми, оборванными, небритыми и грязными. Они прибились сюда после того, как хозяева сбежали, и захватили дом. Один из мужчин был одет лишь в нижнюю рубашку, а девушка, почти совсем взрослая, — только в короткие шорты. От них исходил тяжелый, неприятный запах, а в глазах застыло нервное, тупое, лихорадочное выражение. За последние дни он видел такие взгляды сотни и тысячи раз. Даже без всякого клинического опыта любой бы понял: перед ним безумцы.Однако среди зловония, исходившего от тел этих нелегальных жильцов, таился один аромат, вызывавший радость — он почти привел Шелина в восхищение и лишил рассудка. Это был запах готовящейся еды. Кто-то стряпал в соседней комнате. Не суп ли они варили? Во всяком случае, там что-то кашеварили. Шелин поколебался: голод кружил ему голову, и в конце концов он уже не мог терпеть, желая хоть немного утешить свое урчащее брюхо.
Мягким голосом он произнес:
— Я не знал, что дом занят, но надеюсь, вы позволите мне переночевать здесь, а затем я отправлюсь дальше.
— Ты из патруля? — подозрительно осведомился высокий бородатый мужчина. Похоже, он был здесь за главного.
Неуверенно Шелин ответил:
— Из патруля? Нет, я ничего о них не знаю. Меня зовут Шелин 501, я из Университета Саро…
— Патруль! Патруль! Патруль! — они вдруг затянули песню, закружив вокруг него.
— …сотрудник, — закончил он.
Словно он произнес какое-то магическое заклинание, они тут же замерли на месте. Когда его спокойный голос пременил страшные вопли, вокруг воцарилась мертвая тишина. Они уставились на него жутким, леденящим душу взглядом.
— Ты говоришь, что из университета? — странным тоном спросил главарь.
— Да, с кафедры психологии. Я преподаватель, а в свободное время еще и практикую медицину… Послушайте, я вовсе не намерен доставлять вам какие-либо хлопоты, мне просто нужно место, где можно передохнуть несколько часов. Если у вас есть хоть немного лишней еды, дайте мне самую малость. Я очень давно ничего не ел, с тех пор как…
— Университет! — завопила какая-то женщина.
В том, как она это произнесла, слышалось нечто такое, словно университет был грязным, богохульным местом. Шелин уже доводилось слышать подобный тон: в ночь затмения, когда он упомянул ученых, Фулихун 66 говорил точно так же. От этого звучания везло страхом.
— Университет! Университет! Университет!
Они снова сплотились вокруг него плотным кольцом, затянув песню, тыча в его сторону пальцами и складывая из согнутых рук странные фигуры. Он не понимал смысла их песнопений. Эта хриплая, кошмарная мелодия состояла из сплошной бессмыслицы. Неужели эти люди — члены какого-то ответвления Культа Пламени, которые официально обратились в свою веру здесь и теперь проводят какой-то тайный ритуал? Нет, он в этом сомневался. Их внешний вид был иным: лохмотья, чрезмерная неряшливость, глубокая степень помешательства. А те адепты, нескольких из которых ему довелось повидать раньше, всегда выглядели бодрыми и жизнерадостными, умели контролировать свои слова и поступки, обладая поистине поразительной выдержкой; к тому же со дня затмения они больше не показывались на глаза. Шелин предполагал, что они, возможно, все укрылись в каком-то из собственных убежищ, злорадствуя по поводу того, что их вера подтвердилась. Эти же люди, думал он, были просто бродячими безумцами. И, судя по всему, в их глазах плескалась смертная злоба.
— Послушайте, — произнес он, — если я нарушил ваш ритуал, я прошу прощения и с радостью уйду сию же минуту. Я добрался сюда лишь потому, что думал, будто дом пуст, да к тому же был очень голоден. Я абсолютно не собирался…
— Университет! Университет!
Он никогда еще не видел столь преисполненных ненависти взглядов, но в то же время в этих глазах читался и страх. Они отступали от него назад, напряженные и дрожащие, словно боялись, что он внезапно высвободит какую-то ужасную разрушительную силу. Шелин умоляюще протянул к ним руки. Как было бы хорошо, если бы они перестали прыгать и петь, хотя бы на мгновение! Запах готовящейся в соседней комнате еды сводил его с ума. Он схватил за руку одну из женщин, пытаясь заставить ее остановиться и подарить ему кусок хлеба, миску похлебки или хоть что-нибудь еще. Но она отпрыгнула в сторону, презрительно зашикав, словно прикосновение Шелина обожгло ее. Она яростно и безумно терла руку в том самом месте, где его пальцы лишь на мгновение коснулись ее кожи.
— Прошу вас, — вымолвил он, — я не замышляю дурного. Поверьте, я столь же безобиден, как и любой из вас.
— Безобиден! — рявкнул главарь, выплевывая это слово. — Ты? Ты — университет? Вы хуже всякого патруля. Патруль доставляет людям лишь мелкие неприятности, а вы… вы уничтожили весь мир.
— Я? Что?
— Поосторожней, Тасибар, — предостерегла женщина. — Выгони его прочь, пока он не напустил на нас чары.
— Чары? — переспросил Шелин. — Я?
Они снова принялись тыкать в него пальцами, делая резкие, пугающие выпады в воздухе. Кое-кто затянул вполголоса песню — пение нарастало от тихого к громкому, точно автомобиль, который неуклонно набирает скорость и вскоре выходит из-под контроля.
Девушка в одних только трусах выпалила:
— Именно люди из университета навлекли на нас тьму!
— И звезды, — подхватил мужчина в рубашке, — это они привели звезды.
— Этот человек вполне может вернуть их обратно, — заявила первая женщина. — Выгоните его! Выгоните его!
Шелин недоверянно вытаращил глаза. Он говорил себе, что должен был предвидеть подобное развитие событий: было весьма вероятно, что все ученые и интеллектуалы попадут под подозрение. Эта болезненная мнительность и паранойя распространялись среди переживших сумерки людей подобно вирусу.
— Вы что, и впрямь думаете, будто мне стоит лишь пошевелить пальцем, чтобы вернуть звезды? Это вас так пугает?
— Ты из университета, — промолвил мужчина по имени Тасибар. — Ты знаешь тайны. Университет принес тьму, да, это университет навлек звезды, университет принес обреченность.
Хватит! Это становилось невыносимым. Быть втащенным в дом, вдыхать сводящий с ума аромат еды и не иметь возможности отведать хотя бы кусочек — этого было уже с лихвой! И вдобавок ко всему выслушивать обвинения от этих людей, слыть вестником катастрофы, злобным колдуном… Шелина словно током ударило. Он с истеричным смешком выкрикнул:
— И в это вы верите? Вы, идиоты! Вы, свихнувшиеся, погрязшие в суевериях глупцы! Обвинять университет? Это мы принесли тьму? Боже мой, какая глупость! Ведь именно мы пытались вас предупредить!
Он гневно жестикулировал, сжав кулаки и изо всех сил стискивая их.
— Он собирается вернуть их обратно, Тасибар! Он погрузит нас в темноту! Остановите его! Остановите!
Внезапно они бросились на него, сужая кольцо все плотнее и протягивая руки, чтобы схватить его. Шелин стоял посреди них, беспомощно раскинув руки, извиняясь и не смея шелохнуться. Он жалел, что только что оскорбил их — и вовсе не потому, что это подвергало его жизнь опасности (вряд ли их вообще волновало, как он их назвал), а потому, что понимал: в их поведении не было их вины. Если кто и был виноват, так это он сам, ведь он приложил недостаточно усилий, чтобы помочь им защититься от грядущей беды, о которой он прекрасно знал. Статьи Серимона… если бы он тогда поговорил с журналистом, если бы подтолкнул его вовремя смягчить свои издевательски-насмешливые формулировки — как было бы хорошо! Да, теперь он горько об этом сожалел. Он жалел обо всем, что было сделано и не сделано, но было уже слишком поздно.
Кто-то со всего маху ударил его кулаком, и он с удивлением и болью судорожно вздохнул.
— Лилиас… — попытался он крикнуть.
Толпа набросилась на него со всех сторон.
В небе сияло четыре солнца: Онас, Довим, Патру и Трей. В памяти Серимона четырехсолнечные дни всегда считались счастливыми, и сегодняшний день тоже должен был принести удачу. Мясо! Наконец-то настоящее мясо! Какое безумное счастье! Эта пища досталась ему чистой случайностью, но и то неплохо. По мере того как голод усиливался, прелесть жизни под открытым небом постепенно меркла в его глазах. Теперь он был готов с аппетитом уплести это мясо — неважно, каким путем оно к нему попало, слава богам. Лес кишел всевозможными дикими животными, в основном мелкими, редко представляющими опасность. Вот только поймать их оказалось не так-то просто — по крайней мере, голыми руками. Серимон не умел мастерить ловушки, да у него и не было для этого никаких материалов. В сказках человек, заблудившийся в лесу, мгновенно привыкает к дикой природе, в два счета превращается в искусного охотника, возводит собственное жилище, но все это — лишь детские выдумки.
Будучи горожанином, Серимон вполне резонно считал себя мастером на все руки. Он понимал, что в охоте на лесных зверей его способности весьма скромны, зато он мог бы наладить городскую электросеть. Что же касается постройки жилья, то лучше всего у него получалось таскать ветки и сооружать из них жалкую хижину с односкатной крышей — такое убежище хотя бы защищало от ветра и дождя во время бури.
Сейчас погода снова стояла теплая и приятная, к тому же на ужин имелось мясо. Единственной проблемой оставалось зажарить его, ведь есть сырое он решительно не собирался. Было нечто ироничное в том, чтобы размышлять о способах разведения костра ради куска мяса в городе, почти полностью уничтоженном гигантским пожаром. Но на деле к настоящему моменту большинство бушевавших пламен тщательно погасил дождь. И хотя в первые дни после катастрофы кто-то еще пытался снова разжигать огонь, казалось, больше подобное не повторится.
Каким же способом воспользоваться, раздумывал Серимон? Тереть друг о друга две палки, чтобы добыть искру? Или ударять куском металла о камень, чтобы поджечь тряпку?
Неподалеку от его лагеря несколько мальчишек убили для него этого зверя. Конечно, они понятия не имели, что оказывают ему услугу — скорее всего, они затеяли это ради собственного пропитания. Либо же просто свихнулись и гонялись за животным ради забавы. Впрочем, в последнем он сомневался. Действия мальчишек были вполне целенаправленными, и к этому их подстегивал голод.
Это было пещерное животное — с длинным уродливым носом, синеватой шерстью и совершенно лысым скользким хвостом. После захода Онаса такие твари часто наведывались на стык города и пригорода в поисках пищи по мусорным бакам. Ну что ж, сейчас было не время рассуждать об эстетике.
http://bllate.org/book/21124/2143652
Готово:
