С возвращением режиссёра съёмочная группа фильма «Опасная операция агентов-громовержцев» возобновила работу в бешеном темпе. Чтобы нагнать упущенное время, вся площадка перешла в режим аврала.
Первое время Джордж Ли ещё хорохорился лишь на словах, а сам озирался с опаской, ожидая подвоха от Уильяма — мол, тот только улыбается, а сам затаил обиду и ждёт удобного момента подставить ножку.
Однако дни шли, а ничего катастрофического не происходило. Ему не урезали экранное время, не придирались по пустякам, да и эффектные боевые сцены остались на месте. Потихоньку Джордж расслабился. В его узколобой голове созрела убаюкивающая мысль: Уильям банально сдулся перед инвесторами и выбросил из головы глупую затею мстить.
«Ну а я о чём! Подумаешь, переспал с его бабой!» — беспечно размышлял Джордж.
В его представлении Голливуд был гигантской ярмаркой тщеславия и соблазнов, где верность до гроба — смехотворная сказочка. Все вокруг сходились и расходились, и даже самая ослепительная красотка рано или поздно меняла мужа на нового ухажёра.
Так какая разница, если он просто слегка ускорил неизбежное? С чего бы Уильяму делать из этого трагедию всей жизни и сходиться в смертельной схватке?
Оставалось лишь поражаться беспросветному оптимизму некоторых индивидов. Джордж быстро заглотил наживку и искренне уверовал: они с режиссёром снова лучшие друзья, перевернули страницу и вместе шагают в светлое будущее.
В перерывах между дублями Шон собственными ушами слышал, как этот беспечный исполнитель главной роли с лучезарной улыбкой лез к постановщику с «щедрыми» предложениями:
— Слушай, шеф, я тут на днях тебя сведу с одной моделью с обложки! Поверь, у неё грудь даже больше, чем у Кэтрин!
В этот миг режиссёр Уильям выдал перформанс, достойный высшей актёрской награды.
Его физиономия сначала изобразила нечто вроде восторга, затем расплылась в умилении и, наконец, застыла в фальшивой отцовской улыбке. При этом глаза постановщика налились такой лютой, леденящей кровь яростью, что Шону стало не по себе.
— О-о, превеликое спасибо, Джордж, — прослезился режиссёр, едва сдерживая зубовный скрип. — Ты так заботлив!
Наблюдая за этой «идиллией», Шон чувствовал, как по спине струится холодный пот. Поспешно отведя взгляд, он случайно встретился глазами с Альбертом — свирепого вида актёром, игравшим главного злодея.
На долю секунды оба увидели в глазах друг друга один и тот же немой ужас.
— На самом деле Джордж — парень неплохой, — заговорил Альберт, разгадав этот невербальный контакт. После того случая с прыжком он искренне симпатизировал благородному юноше. — Просто набитый дурак, самовлюблённый, бестолковый альфонс, который дальше собственного носа ничего не видит. Но чтобы умышленно сотворить какую-нибудь гнусность — на это у него мозгов не хватит. Так что в каком-то смысле он безобиден.
Шон лишился дара речи.
Нанизать целое ожерелье из «дурака», «самовлюблённого альфонса» и «бестолочи», а в конце подытожить, что тот «в каком-то смысле хорошая душа» — это требовало особой логики.
Альберт и сам уловил абсурдность своих слов. Смущённо кашлянув, он сменил тему:
— Ладно, хрен с ним, с Джорджем! Слушай, а можно нескромный вопрос? Ты не мог бы научить меня тому прыжку? Боже, да это же было чертовски круто!
Актёр захлёбывался от восторга, смотря на Шона с пылкой мольбой:
— Честное слово, невероятный трюк! Я с ума сходил, когда смотрел! Пожалуйста, научи!
Видеть, как двухметровый амбал со зверской физиономией смотрит на тебя с мольбой преданного щенка, было испытанием не для слабонервных. Шон почти поддался.
Но, к счастью, он и сам не имел понятия, как это повторить, так что отказать удалось без зазрения совести.
— Поверь, это чистой воды случайность, — честно признался Шон. — Я просто до смерти перепугался... Ну, то есть за Джорджа перепугался! Вот на адреналине и прыгнул выше головы. Чистое везение. Повтори я это сейчас или подуй тогда лёгкий ветерок — и я бы либо костей не собрал, либо до конца дней приковался к инвалидному креслу.
— Настолько рискованно? — изумился Альберт.
— Предельно рискованно, — на полном серьёзе заверил его Шон.
Насторожившись из-за его мрачного тона, Альберт с сожалением отступил:
— Эх, ладно... Как-нибудь на тросах попробую сдублировать. Но дело даже не в пластике — ты видел своё лицо на рабочей записи?! Ни тени страха! Абсолютная, фанатичная решимость, будто ты на святое дело шёл, без единой секунды сомнений!
Шону оставалось лишь натянуто улыбаться, маскируя жгучее смущение.
Не мог же он объяснить ему правду:
«Да я от ужаса банально оцепенел!»
Какое, к чёрту, святое вдохновение? Обычный побочный эффект активации навыка! На то он и назывался «Прыжок веры»!
Как бы там ни было, с того самого дня фортуна повернулась к Шону лицом.
Его авторитет и популярность на съёмочной площадке подскочили до небес.
Никто не желает иметь дело с предателями. А самоотверженный поступок юноши заставил всю съёмочную группу поверить: подружиться с таким смелым и бескорыстным парнем — всё равно что обрести надёжный оплот. Он никогда не всадит нож в спину.
Шону до судорог хотелось возопить: «Да не рыцарь я! Вы всё себе выдумали!»
Остальные захлёбывались от восторга, восхваляя его золотое сердце и готовность пожертвовать собой ради ближнего, но сам-то Шон знал правду: он бы в жизни не рисковал шкурой ради едва знакомого человека. В тот день его жестоко подставила проклятая система.
Поэтому ни нежданные лавры геройства, ни воспоминания о «Прыжке веры» его абсолютно не радовали. Чтобы отвлечься от шумихи, Шон с головой ушёл в работу над новым материалом, который набросал О’Нил, и день за днём оттачивал игру перед камерами.
Однако даже эту сдержанность окружающие истолковали по-своему.
На площадке шептались с восхищением: «Он что, святой? Спас человеку жизнь и даже не думает задирать нос! Господи, да у него же душа из чистого золота!»
Шону с его «золотой душой» оставалось лишь устало махнуть рукой: думайте что хотите.
С этого момента Шон окончательно перестал быть невидимкой.
Осветители, гримёры и администраторы при каждом удобном случае заводили с ним разговор, непременно отвешивая комплименты и вспоминая тот головокружительный трюк. Исполнители главных ролей тоже сменили гнев на милость: помимо Альберта, к Шону подошла сама Кэтрин — поблагодарить за то, что он не дал Джорджу разбиться, иначе её бы неизбежно затаскали по допросам как главную подозреваемую в убийстве.
Наконец приплёлся и сам виновник торжества — Джордж.
И хотя он выразил признательность последним, будь у Шона возможность видеть шкалу расположения окружающих, показатель Джорджа зашкаливал бы за все мыслимые пределы.
Выдернуть человека из пасти верной смерти в мгновение беспросветного ужаса — такое не забывается. Джордж испытывал нечто вроде религиозного трепета, понятного лишь тем, кто побывал на грани.
Одно его смущало: во время спасения он так разнюнился и истошно вопил, что вспомнить тошно. А уж для человека, претендующего на статус сурового мачо, это был немыслимый позор.
Поэтому Джордж решил сначала подправить пошатнувшийся перед съёмочной группой авторитет, а уже затем снизойти до благородного жеста — покровительственно обнять юного спасителя и разрешить тому, так и быть, греться в лучах его голливудской славы.
Шон понятия не имел об этих тараканах в чужой голове. Раз за разом отыгрывая свежие сцены, он всё сильнее хмурился:
— Мистер О’Нил, вам не кажется, что сюжет уходит куда-то не туда?
Дело в том, что с первого дня на площадке Шон хвостиком ходил за сценаристом. В отличие от остальных актёров, получавших на руки лишь вырезки со своими репликами и слепо следовавших указаниям режиссёра, Шон успел изучить рабочие наброски и довольно точно представлял себе общую фабулу картины.
Если вкратце, «Опасная операция агентов-громовержцев» строилась по штампам классического шпионского боевика.
Главный злодей замышляет грандиозный теракт — взорвать Белый дом. Агент Джордж раскрывает заговор, но начальство поднимает его на смех, считая угрозу бредом сумасшедшего. В итоге герой вынужден в одиночку вступить в схватку с целой армией головорезов и в финале спасает сердце американской демократии от катастрофы.
В процессе расследования агент Джордж обзавёлся командой помощников. Классический набор для киношной политкорректности и штампов: болтливый местный темнокожий; молчаливый крепыш — «номер два», отдающий все лавры главному герою; ослепительная пышногрудая блондинка; и, наконец, юный гений-технарь из штаба спецслужб — роль которого как раз и досталась Шону.
Логика сюжета, конечно, хромала на обе ноги, но под драйвовый саундтрек, в калейдоскопе зрелищных драчек и в компании красоток этот фильм вполне тянул на добротный попкорновый боевичок, способный удержать невзыскательного зрителя в напряжении до самых финальных титров.
Сейчас как раз снимали очередную порцию забойного экшена, где главный герой пробивался сквозь полчища врагов.
Вот только Шон, пробежав глазами свежий текст, недоумённо нахмурился.
«Пусть этот идиотина Джордж отвлекает огонь на себя, а мы пойдём в обход», — гласила его реплика.
Постойте, тут точно нет ошибки?
Разве главный герой не должен быть безгрешным и отважным? А если он и оступается, то лишь по вине коварных манипуляторов, чтобы в финале прозреть и восторжествовать?
Сценарист О’Нил отвесил ему лёгкий подзатыльник:
— Чего разбубнился? Тебе роль расширили — радоваться надо! Марш в кадр!
Что ж, спорить бессмысленно. Маленький актёр не имеет права качать права перед создателями. Шон лишь вздохнул и вернулся к работе.
Тем временем Джордж всё искал подходящий повод, чтобы размять язык со своим спасителем.
И повод нашёлся довольно быстро.
Едва Шон отыграл дубль и отошёл к краю площадки перевести дух, как Джордж вырос рядом и без обиняков выдал:
— Слушай, ты же плоский как доска! С чего вдруг кому-то пришло в голову взять тебя на роль девчонки?
Шон опешил:
— Что, простите, плоский?
Джордж победоносно улыбнулся, показывая, что владеет информацией:
— Да в этом твоём... как его... «Торжестве Купидона».
***
К слову, с тех пор как Шон попал в съёмочную группу боевика, прошло уже несколько месяцев.
Так что возобновлённый показ «Торжества Купидона» в Большом театре Смита пришёлся как раз на ноябрь, накануне Дня благодарения.
Вот только, к превеликому сожалению руководства, зритель на этот раз наживку не сглотал.
Нельзя сказать, что театр отнёсся к постановке спустя рукава.
После триумфальной премьеры и трёх дней аншлагов дела у Большого театра Смита наконец-то пошли в гору, затеплилась надежда на возрождение. Разумеется, затею, принёсшую такой успех, никто не собирался спускать на тормозах. Даже после ухода Шона к возобновлению спектакля отнеслись со всей ответственностью.
Для замены Шона за солидный гонорар специально пригласили популярного молодого актёра.
Тот привык играть утончённых юношей, поклонялся академическому вокалу и брал верха намного увереннее Шона. С Сюзанной он спелся без сучка без задоринки. Единственным изъяном оставался женский наряд — сидел он на новичке сомнительно, но плотный грим и дистанция от рампы до зала сглаживали впечатление. В остальном парень казался идеальной заменой.
В день возобновления показов публика снова выстроилась в длинные очереди у касс и с воодушевлением заполнила бархатные кресла зала.
Зазвучали первые аккорды. Офелия была всё так же пленительна, вокал чаровал слух, а Адонис...
Постойте. Перерос за лето?
«Ну, растёт парень, что с него взять, — снисходительно подумали зрители, вспомнив, что исполнитель роли Шон — всего лишь подросток. — Возраст такой».
Спектакль продолжался, и поначалу никто не заподозрил подвоха.
Однако спустя некоторое время по рядам пробежал лёгкий шепоток. Зрители всё ещё сдерживались, но то и дело переглядывались с соседями.
Действие на сцене шло своим чередом: артисты выкладывались на полную, пели и танцевали...
Вот только фальшь ощущалась с каждым аккордом. Существует немало ремейков классики, о которых говорят: «Снято техничнее, масштабнее», но душа к ним не лежит. В них нет той самой искры.
Подмостки остались теми же. И героиня, и второстепенные персонажи, и арии, и хореография — всё было прежним.
Но ощущение неправильности нарастало. Словно вся конструкция давала трещину...
Когда под глухой рокот недовольного шёпота опустился занавес первой картины, у режиссёра Бёрмана ёкнуло сердце.
Начался второй акт. Новый актёр появился в женском платье, послушно выслушивал наставления Офелии, безупречно брал верха и чисто отрабатывал па...
Но зал погрузился в мёртвую тишину.
Внезапно до кого-то в первых рядах дошло. Пренебрегши этикетом, зритель достал телефон и при свете экрана принялся въедливо изучать программку. И первым увидел чужое имя напротив роли Адониса.
Сдерживая глухое раздражение, он ткнул пальцем в бумагу и передал программку соседу. Тот вгляделся в строчку, нахмурился и пустил её дальше. В полном молчании листок пополз из рук в руки по всему залу...
Вскоре каждый в зале знал: главного героя подменили.
Театр накрыла тяжеловесная, давящая тишина.
Люди замерли в ступоре, не в силах сдержать разочарования. Это было похоже на то, как иностранный турист, с трудом выбив отпуск, выложив кучу денег за визу и перелёт через океан, мчится спозаранку в зоопарк Поднебесной ради панды — и упирается в табличку: «Панда объелась и посетителей не принимает». Ничего не поделаешь, но до чего же обидно и зло берёт!
Самые горячие не выдержали: поднялись с мест прямо посреди действия и направились к выходу.
Они намеревались устроить скандал у касс: почему никто не предупредил о замене исполнителя главной роли?!
Вы что, думали, можно покрасить упитанного самоеда в чёрно-белый цвет и выдать за панду?! Обманщики! Это же чистейшее мошенничество!
Другие зрители решили проявить сдержанность: всё-таки артисты стараются, уйти посреди представления — дурной тон.
Они заставили себя остаться, но за всё время не издали ни звука. Ни аплодисментов, ни шёпота.
И кульминационный второй акт, и пышный третий прошмыгнули в этой гнетущей, противоестественной тишине.
Когда наступил черёд финального хора и артисты выстроились у рампы для поклонов, перед ними предстал наполовину опустевший зал. Оставшиеся зрители смотрели на сцену с ледяным равнодушием.
Атмосфера за кулисами и в зале зазвенела от неловкости.
Даже такие тёртые калачи, как Сюзанна и Алессио, не смогли скрыть смущения.
Едва прозвучал первый поклон, последние зрители порывисто поднялись с мест. Но вместо оваций на их лицах читалось облегчение — «слава богу, отмучились» — и они спешно потянулись к гардеробу.
Артистам было не до улыбок. Они тяжело и чинно клонились вслед уходящей публике, пока между ними и пустеющим залом медленно опускался занавес.
Всё происходящее походило на мрачную чёрно-белую пантомиму.
— Наверное, сегодняшняя публика уже видела спектакль, вот и заскучала, — сбивчиво оправдывался кто-то из администрации. — Ничего, на следующий сеанс придут новые люди, и всё наладится.
Но вот прошёл второй показ, за ним третий...
Зал стремительно пустел. Билеты всё ещё покупали, но зрители сидели кучками, растерянно озираясь на проплешины среди рядов.
Труппу охватила удушающая усталость.
Не физическая — душевная.
Ледяное равнодушие зала давило на плечи навалившимся свинцом, гася пыл и вытягивая силы. Голоса артистов звучали всё более блёкло и неуверенно.
И когда один из солистов сбился в тексте арии, а зрительный зал даже не шелохнулся, проигнорировав ошибку...
Спектакль окончательно посыпался.
Раз за разом отточенные движения давали сбой. Вдруг начались досадные накладки: кто-то споткнулся в танце, кто-то дал кикса на высокой ноте, кто-то перепутал реплику...
Кое-как доведя представление до финала, артисты побрели в вымершее закулисье...
Исчезли охапки цветов и трогательные подарки. Никто больше не толпился на ступенях и не забивал коридоры закулисья, с замиранием сердца поджидая артистов, чтобы с восторгом выдохнуть: «Спасибо за спектакль! Вы пели просто божественно!»
Труппа растерянно оглядывалась на режиссёра Бёрмана, точно потерявшиеся дети. В их глазах немо застыл один и тот же вопрос: «Да что же случилось? Неужели мы играем не тот спектакль?»
Руководству Большого театра Смита пришлось пойти на крайние меры.
Они существенно сбили цены на билеты, рассчитывая добрать своё за счёт массовости. Лишь в самые последние дни предпраздничного сезона, накануне Дня благодарения, зал удавалось хоть как-то заполнить.
Вот только этот скудный результат не имел ничего общего с тем оглушительным триумфом, на который рассчитывал театр.
Проведав о печальных делах в театре, господин Смит-младший примчался на подмостки вне себя от гнева:
— Как мы докатились до такого?! Вы же божились, что постановка обречена на успех!
Он ведь уже распрощался с мыслью перестроить здание под торговый центр или сдать под снос. Кто бы мог подумать, что фортуна настолько переменчива: театр, ещё недавно выбравшийся из убытков, за считаные месяцы снова ухнул в бездонную финансовую пропасть.
В чём же зарыта собака?
— Может, этот ваш новый солист халтурит? — допытывался Смит-младший. — Отлынивает, работает вполсилы?
— Вовсе нет, — вздохнул режиссёр Бёрман. — Парень жилы рвёт, уже до сорванного голоса поёт.
— Тогда, может, кому-то урезали жалование и артисты саботируют процесс?
— И снова мимо. Все дорожат успехом спектакля и выкладываются на двести процентов.
— Недоработала рекламная служба?
— Кампанию запустили ещё в начале октября. Двух месяцев афиш и анонсов было более чем достаточно.
— Зал успел приесться постановкой?
— Тоже вряд ли. На премьере возобновлённого показа был аншлаг. Публика шла с высочайшими ожиданиями.
— Тогда... Дядя Бёрман, вы же понимаете, я далёк от мысли ставить под сомнение ваш режиссёрский талант...
— Мои познания скромны, — перебил его Бёрман, — но я не изменил в мизансценах ни единой детали. Лишь заставил актёров до седьмого пота гонять партитуру на репетициях.
— И то не так, и это не этак! — окончательно выбитый из колеи, пробормотал Смит-младший. — Так объясните мне толком: в чём проклятая причина?!
Режиссёр Бёрман тяжело вздохнул. Посмотрев на собеседника долгим, полным печальной мудрости взглядом, он ровным голосом произнёс:
— В том, что имя исполнителя главной роли — не Шон Флосси.
Смит-младший опешил.
«Что за бред он несёт?» — пронеслось у него в голове.
Он недоверчиво нахмурился и тихо спросил:
— Один-единственный актёр? Дядя Бёрман, вы меня разыгрываете? Неужели какая-то соплячка... то есть мальчишка, способен в одиночку перевернуть всё вверх дном?
— Бывают артисты, которые становятся самой душой спектакля, — твёрдо возразил Бёрман.
— Но разве это не спектакль главной героини? — запротестовал Смит-младший.
— А кто вам сказал, будто душой постановки обязан быть центральный персонаж? — парировал Бёрман. — Настоящее ядро спектакля — это актёр со сногсшибательным личным магнетизмом. Едва он появляется на подмостках, между ним, партнёрами и декорациями возникают невидимые электрические разряды. И когда эта химия срабатывает, зрительный зал теряет волю. Люди не в силах оторвать глаз от сцены, они жадно ловят каждое его движение, забывая обо всём на свете.
Смит-младший хлопал глазами, окончательно запутавшись.
— Ладно, выражусь попроще, — вздохнул Бёрман. — Сюзанна — прекрасная девушка и профессионал до мозга костей. Но с новым парнем у них не возникло той самой искры. Химии нет. Они изображают страсть исключительно за счёт выученных приёмов. Алессио — ровно та же история. Ему абсолютно равен новый партнёр, между ними холод. Сцена держится на технике, на их колоссальном опыте, но это всего лишь фальшивка... ремесло.
— Постойте! — вмешался Смит-младший. — Актёрская игра и есть изобразительство! Откуда там взяться правде?!
— В том-то и дело, что игра бывает органичной, а бывает манерной и сухой, — отрезал Бёрман. — Шон от природы наделён редкой чистотой и искренностью. Он невольно преображает каждого, кто оказывается рядом. Когда на сцену выходили Шон и Сюзанна, её материнская нежность и трепетная забота звучали абсолютно натурально! А Алессио? Его подшучивания и пылкие взгляды в адрес Шона в женском платье выглядели естественными, диктовались внутренним импульсом, а не ремаркой в пьесе! Публику не обманешь — зритель подсознательно считывает подлинную эмоцию, и только она способна заставить зал сопереживать.
Смит-младший слушал его с открытым ртом. Ему казалось, будто режиссёр рассуждает не о театральном искусстве, а о каком-то оккультном колдовстве.
— Не видь публика предыдущий состав, провал не вышел бы настолько оглушительным, — продолжал Бёрман. — Всё познаётся в сравнении. Но увы, большинство купивших билеты помнят ту, прежнюю магию. И как, скажите на милость, заставить человека, вкусившего изысканный деликатес, с аппетитом уплетать дешёвую подделку? Наш зритель далеко не дурак.
***
«Топорный обман»
Так озаглавил свою колонку театральный критик из «Нью-Йорк таймс»:
«Не так давно Большой театр Смита преподнёс нам изысканный деликатес. Но нынче, руководствуясь ведомыми лишь им соображениями, дирекция заманила публику свежими афишами, подсунув вместо сочного стейка чёрствый сухарь. Быть может, в театре решили, что нетребовательный пипл схавает всё что угодно? Увы, господа, зритель — не дурак».
Другие издания выходили с ещё более хлёсткими заголовками. «Нам нужен только прежний Адонис» — гремела статья в одном из бульварных листков.
Впрочем, автор отдал должное и новому исполнителю: «По-человечески жаль господина Имярека, оказавшегося в роли козла отпущения. К нему нет ни единой претензии: выучка, безупречная репутация, вокал, пластика — всё при нём. Его единственная вина заключается в том, что он — не Адонис».
Бедняга-актёр, прочитав рецензии, готов был разрыдаться от несправедливости. У входа в театр ежедневно дежурили пикетчики, так что бедолаге пришлось безвылазно засесть дома.
Руководство театра кусало локти. Знай они наперед, насколько упёрта публика, за Шона держались бы зубами! Да пусть бы он вообще молчал на сцене! Можно было пустить фонограмму из-за кулис или переписать драматургию, заменив вокальные арии обычными диалогами — да что угодно, лишь бы не доводить до этого позора!
Но локти кусать было поздно.
Под давлением общественности дирекции пришлось сделать официальное заявление: «Никто не увольнял исполнителя роли Адониса. У юного актёра начался мутационный период, и он был вынужден покинуть сцену по собственному желанию».
Публика выслушала оправдания с прохладным недоверием.
Даже уяснив, что театр вроде как и не виноват, зрители рассудили по-своему: «Мы шли на конкретного артиста. Раз его нет — ругаться с вами мы больше не будем, но и билеты у вас хрен когда купим».
Дирекции оставалось лишь бессильно развести руками.
***
И пока в театре царило уныние, в семействе Флосси царило редкое оживление — за ужином каждый попросил себе по двойной порции.
Пусть Шон и ушёл из труппы исключительно из-за ломающегося голоса, недостижимого для прежних вокальных арий, братья невольно затаили на театр обиду. В глубине души Джеймс и Райан считали, что сумасшедший график спектаклей как раз и подкосил связки их младшего брата.
К тому же, стоило только Шону засипеть, дирекция мгновенно технично заморозила разговор об официальном контракте. Шон к этому отнёсся с философским спокойствием: рассудком он понимал, что театр им ничего не должен, да и выплаченный гонорар оказался весьма щедрым. Но родня есть родня. Всегда обидно, когда твоего близкого выставляют за дверь.
И теперь, наблюдая за тем, как потерявший Шона театр корчится в агонии, Флосси испытывали тихое, но вполне объяснимое удовлетворение.
Вся семья Флосси испытывала смутное, но весьма приятное чувство гордости и злорадства: «Знать не хотели нашего Шона, а теперь локти кусаете? Поздно!»
Впрочем, самому Шону они решили ничего не говорить. Зачем ворошить прошлое, когда у брата всё так замечательно складывается?
Поэтому, когда представитель театра вместе с Мэри вновь явился к ним на порог с новым, крайне выгодным контрактом наперевес...
Кэти встретила их с ослепительной, невероятно милой улыбкой:
— Подписать контракт? Боюсь, ничего не выйдет. Мой брат Шон уехал в Голливуд. Скоро фильм с его участием выйдет на большие экраны. Сам режиссёр сказал, что Шон станет суперзвездой!
***
Сам Шон с головой ушёл в съёмки «Агентов-громовержцев» и шумихи вокруг театра даже не заметил. Не прибеги Джордж с последними сплетнями, Шон так и остался бы в неведении о том, что «Торжество Купидона» снова поставили на сцене и что спектакль потерпел оглушительный фиаско.
На мгновение он растерялся.
Бесконечная суета на съёмочной площадке заставила его подзабыть прошлые обиды и радости. Пора, когда он пел и плясал на подмостках в главной роли, казалась теперь лишь мимолётным, прекрасным сном.
И надо же — спустя столько времени прошлые дни снова напомнили о себе.
—... Близорукие ничтожества, вот они кто! Так что не бери в голову, — тараторил Джордж. — Ты поступил единственно верно, отказавшись играть в этой дешёвой балаганщине. Посмотри, что происходит: народ поливает их грязью, залы пустуют! Ха, так им и надо!
Джордж смаковал провал Большого театра Смита с упоением, расписывая подробности в самых ярких красках.
По сведениям, которые он сумел разузнать о Шоне Флосси, послужной список юноши выглядел скромно: одна сомнительная студенческая короткометражка да главная роль в паршивом театрике. И если к студенческому кино претензий по части качества не предъявишь — что с них взять? — то история с театром смотрелась вполне однозначно. Мальчишка вытянул спектакль, а потом его потихоньку слили, заменив другим артистом.
С точки зрения Джорджа, сожравшего на голливудских интригах не один десяток собак, расклад был прозрачен как день: парня либо подставили, либо задвинули из-за блатных связей нового исполнителя!
«Какая низость! Какой-то вшивый театришко посмел так поступить с моим спасителем!»
В такой ситуации Джордж считал своим священным долгом встать плечом к плечу со своим благодетелем. Он принялся честить театр, саму пьесу, нового актеришку и всё их бездарное руководство, на чём свет стоит. Только так, по его прожжённому мнению, можно было вызвать у Шона эмоциональный отклик и втереться к нему в друзья.
Следующие пять минут Джордж упозабвенно крыл театр последними словами, искренне пытаясь сорвать зло за Шона.
Однако Шон не выдержал:
— Спектакль отличный! И меня никто не выгонял. Просто у меня начался мутационный период, я больше не мог петь. А руководство театра всегда ко мне отлично относилось.
Джордж осекся. Вышла неловкая пауза.
Шон, впрочем, его смущения не заметил. Он лишь озабоченно пробормотал под нос:
— Как же всё так развалилось? Ведь раньше всем так нравилось...
Взяв себя в руки, Джордж с самым непринуждённым видом потормошил Шона за плечо и сунул ему газетную вырезку со статьёй «Нам нужен только прежний Адонис». Чтобы порадовать спасителя, он заранее обвёл красным маркером заголовок и самые слащавые дифирамбы.
Увидев на полосе свой огромный портрет в женском сценическом костюме под соусом хвалебных од, Шон мгновенно вспыхнул до корней волос.
— Всё преувеличено... Они просто искали повод попридираться к спектаклю, — попытался оправдаться он. — Мой друг Алессио говорит, что жёлтая пресса вечно несёт всякую чушь ради хайпа. В таких случаях надо просто посылать их к чёрту, и дело с концом.
Шон тут же набрал номер Сюзанны, чтобы узнать, что происходит из первых уст.
— Всё и впрямь не так радужно, как раньше, — признала Сюзанна.
Эта умудрённая опытом актриса, знавшая и вкус триумфа, и горечь падения на самое дно, сохраняла абсолютное спокойствие:
— Не бери в голову, милый. Пресса, как всегда, всё сгущает. Ни одна постановка не может постоянно собирать аншлаги, а заполненный на три четверти зал — это более чем достойный результат. Сейчас поднимают шум лишь потому, что ожидания были завышены. К тому же повторные показы никогда не вызывают такого ажиотажа, как премьера.
Шон и не подозревал о деликатности Сюзанны: она не хотела беспокоить его из-за океана и, движимая профессиональной гордостью, не желала признавать, что без него труппа потерпела крах.
Разумеется, Шон предпочёл поверить подруге, а не газетным сплетням. Они обменялись дежурными новостями, после чего Шон с лёгким сердцем попрощался.
Но стоило ему обернуться, как он столкнулся нос к носу с мрачнейшим Джорджем.
— Ты чего такой кислый? — удивился Шон.
— Мы ведь прошли через смертельную опасность, бок о бок работали на площадке, я думал, мы стали настоящими друзьями! — с обидой высказался Джордж. — Так почему ты до сих пор держишься со мной так холодно и вежливо, словно я посторонний?
Шон опешил.
«У меня что, амнезия? Почему я не помню ничего из того, о чём он говорит?!»
Тем не менее под нажимом актёра они официально сделались «лучшими друзьями».
Шону эта дружба казалась притянутой за уши, но в ней нашёлся свой плюс. Теперь в смс-ках домой можно было упомянуть настоящего голливудского артиста. А то постоянные сухие отписки вроде «у меня всё хорошо, съёмочная группа отличная» рано или поздно вызвали бы подозрения у въедливого второго брата, Райана.
И в его сообщениях всё чаще стало мелькать имя Джорджа:
[Я наконец-то подружился кое с кем на площадке! Это тот самый знаменитый Джордж Ли, о котором я писал. Он очень красивый и общительный, великолепно дрался в каскадёрских сценах, а его актёрская игра безупречна — режиссёр от него просто без ума. А ещё он очень искренний человек. Пусть у него иногда бывают странные заскоки, но всё это от чистого сердца. Его есть за что любить!]
Джеймс ответил коротко и тепло:
[Отличная работа, Шон. Передавай привет этой твоей звезде. Дома всё по-прежнему, если не считать того, что Кэти и младшие по тебе ужасно скучают.]
Перечитав ответ брата несколько раз с счастливой улыбкой, Шон с новыми силами возвращался к работе.
Так пролетело ещё несколько месяцев.
Съёмочная группа пахала без продыху, захватывая выходные и праздники, и успела закончить основной объём работ к началу зимнего прокатного сезона — периоду, который стартует с первой пятницы нового года и длится до студенческих весенних каникул.
В день окончания съёмок на площадке царила трогательная унылая атмосфера. Все успели привыкнуть друг к другу за долгие месяцы работы: пусть не обошлось без мелких дрязг, но прощаться всё равно было жаль. Актёры и съёмочная группа сбивались в кучки, обменивались телефонами и предавались ностальгии.
Джордж первым делом сгрёб в объятия режиссёра Уильяма. Оба утирали слёзы и клялись хранить «братскую дружбу до гробовой доски».
Затем Джордж помчался к Шону и, хлопая красными от слёз глазами, прочувствованно произнёс:
— Пиши мне, мой лучший друг!
Шон лишь про себя вздохнул.
«Ну и актёры... Цирк, да и только! Мы же живём в одной стране, на дворе XXI век, к чему весь этот шекспировский драматизм?»
Спустя неделю киностудия организовала закрытый тестовый показ картины. Джорджу не терпелось поскорее увидеть себя в образе крутого суперагента, и он в числе первых примчался на просмотр.
Вот только едва погас экран, как вся их «фальшивая дружба» с треском развалилась на куски.
Джордж сидел в кресле, раздавленный и уничтоженный.
К чёрту братанов! К чёрту друзей! Один — жирный ублюдок, обведший его вокруг пальца, второй — сопляк, нагло умыкнувший все его сцены!
А Шон тем временем, ни о чём не подозревая, уже вовсю вкалывал на новой работе: режиссёр Стивен пригласил его на эпизодическую роль жертвы в своём новом сериале.
http://bllate.org/book/20493/4709382
Готово:
