Тяжёлый, выматывающий день наконец подошёл к концу.
Едва Шон переступил порог дома, как ему прямо в физиономию брызнула фонтаном липкая газировка — постарался Джеймс.
Однако в гостиной толпились все его братья и сёстры. Стоило им хором рявкнуть: «С днём рождения!», как Шон, несмотря на залитое сладким шипучим напитком лицо, расплылся в глуповатой, но оттого лишь более счастливой улыбке.
Джеймс где-то раздобыл пару увесистых колонок и врубил рок на полную мощность.
Райан схватил Кэти за руки и закружил её по комнате в безумном танце. Салли задорно хлопала в ладошки и заливисто хохотала, пока пакостный Люк ловким движением не измазал её щёку кремом с торта.
Соседи трижды стучали в дверь, жалуясь на невыносимый шум (Кэролайн, кажется, тоже порывалась прибежать на праздник, но строгий отец удержал её дома за руку).
Вытирая мокрым полотенцем физиономию, Шон успел цапнуть самый сочный кусок торта и застыл с блаженной ухмылкой, уже сам не понимая, способно ли его лицо на какие-то другие эмоции, кроме безудержной радости.
А ведь его ещё и завалили подарками!
Джеймс преподнёс строгий костюм, выглядевший довольно раздробленным по цене: «Ты теперь работаешь, парень, так что солидный наряд рано или поздно пригодится». Райан подарил к костюму новенькие кожаные туфли — братья явно сговорились заранее. Кэти вручила целую банку элитного шоколада и коробку питательных батончиков. А пятилетний Люк пожертвовал самое дорогое — наклейки с Капитаном Америкой, которые копил целый месяц.
На всех стикерах Кэп выглядел непривычно сурово: выставив вперёд ладонь на фоне огромной надписи «НЕТ», он всем своим видом выражал категорическое несогласие.
Шон с искренним недоумением поинтересовался:
— Люк, а почему учительница давала тебе наклейки только с одним и тем же рисунком?
— Потому что моё поведение на уроках отличается завидным постоянством, — на полном серьёзе отчеканил малыш.
— То есть ты ведёшь себя безупречно? — усомнился Шон.
Люк похлопал глазами и честно признался:
— Вовсе нет. ТЕХ, кто ведёт себя хорошо, награждают общим фото всех Мстителей.
Шон молча опустил глаза. Вглядевшись в суровый лик Первого Мстителя, он наконец осознал трагизм ситуации.
Тихо хмыкнув, он крепко обнял братишку, поблагодарил за подарок и с прозрачным намёком шепнул:
— Знаешь, дружище, на следующий день рождения я бы хотел получить коллективный портрет Мстителей.
Маленький проказник на несколько секунд погрузился в глубокие раздумья, после чего важно кивнул:
— Задачка не из лёгких. Но ради тебя я готов постараться.
Растроганный Шон сгреб его в охапку и чмокнул в щёку. Тут же на своих крошечных ножках притопала Салли. Пролепетав детское «С днём рождения!», она подарила имениннику свой самый первый в жизни поцелуй.
Когда эта маленькая плакса не орет, она становится просто невыразимо милой.
Все братья и сёстры в сборе — идеальный, тёплый и по-домашнему простой праздник!
В ту ночь Шон заснул с невероятно светлой улыбкой на губах.
Он ещё никогда так остро не ощущал, что настоящее счастье — вот оно, совсем рядом. Главное, чтобы они и дальше держались вместе, как одна семья.
***
На следующий день Шон, окрылённый и полный сил, снова помчался в театр.
К этому моменту все ключевые актёры уже собрались, а вокальные партии были разучены до состояния, отскакивающего от зубов. Пришла пора переходить к следующему этапу — выходить на подмостки и начинать полноценные сценические прогоны.
Вот только с прогонами дело сразу как-то не задалось.
В театральной среде (да и во многих других профессиях) бытует своеобразное суеверие — эдакое утешение для неудачников: чем больше шишек набьёшь во время подготовки, тем глаже пройдёт премьера. Логика проста: исчерпаешь весь лимит неудач на репетициях — на сам спектакль останется одна лишь удача.
Научность этой теории выжигала сомнения, но вот невезения на прогонах на долю труппы и впрямь выпало с лихвой.
Сначала Сюзанна, затягивая головокружительное сопрано, запуталась в бесконечном подоле собственного платья и грохнулась на пол, едва не сорвавшись на визг.
Следом Алессио, пытавшийся на ходу выдать арию и одновременно распахнуть бутафорскую дверь, дернул за ручку слишком ретиво — и выдрал дверь прямо с петлями. Он застыл на месте с ошалелым видом, держа в руках деревянный щит; выглядело это до того комично, что весь зал зашелся от хохота.
Ну а под конец отличился сам Шон: наступив на выкатившийся неизвестно откуда мячик, он, отчаянно размахивая руками, пролетел через всю сцену и кубарем укатился в противоположный угол. Слава богу, обошлось без травм, но от стыда парень готов был сквозь землю провалиться. Накрыв голову руками, он ещё долго не хотел подниматься — всё вчерашнее праздничное настроение сдуло в мгновение ока.
Но и на этом бедствия не закончились.
Неприятности сыпались одна за другой: сценический подъемник для декораций намертво заклинило; занавес дошел до середины и застрял, ни туда ни сюда; а под конец сразу несколько актеров массовки заявили, что обеденные сэндвичи оказались непервой свежести, и с завидным непостоянством начали штурмовать уборные.
— Все лучше, чем если бы эта чертовщина случилась на самой премьере, — оптимистично заметил режиссер Бёрман, наблюдавший за этим хаосом из зала.
Зато режиссер Стивен выглядел мрачнее тучи.
В обычной жизни он был милейшим человеком, но стоило ему приступить к работе, как он мгновенно превращался в сурового тирана. Никакие байки про суеверия его не трогали. Сорвался прогон? Значит, кто-то плохо старался!
К черту суеверия! Все проблемы — исключительно от хреновой подготовки! Техники не изволили вовремя проверить реквизит, а актеры думают только о вокале, совершенно не глядя по сторонам!
Упершись руками в бока, Стивен встал у самого края сцены и, испепеляя труппу свирепым взглядом, принялся громко и жестко координировать мизансцены.
Он тараторил как пулемет, раздавая предельно четкие указания:
— Сюзанна! Садишься за тот стол, подпираешь подбородок локтем и подъем на ноги строго по первой ноте! Шон, куда тебя понесло?! Встань глубже! Вперед шагаешь только тогда, когда на тебя упадет прожектор... Алессио! Хватит лыбиться как идиот, ты играешь законченного мерзавца!
С выражением лица «только попробуйте мне закосить — мигом вылетите на улицу», Стивен напрочь выбил из голов артистов дурные мысли о фатальном везении. Из сплошного хаоса он за считанные часы выковал подобие порядка, проявив воистину титаническую волю.
Да и остальные выкладывались на пределе возможностей.
Человек со стороны никогда не поймет, каково это — нести на себе тяготы работы в мюзикле.
Только представьте: полный зал — от пары сотен до нескольких тысяч зрителей, — и ты стоишь на сцене, абсолютно голый перед их взглядами. Обзор идеальный с любой точки. Каждое движение, каждый жест как на ладони. Почесать затылок, если зачесалось? Забудь! Да у тебя хоть аппендицит разразись — допевай арию и только потом отправляйся под нож хирурга.
Никаких дублей, никаких «стоп, снято», никакой фонограммы и постпродакшена. Три часа непрерывного пения и игры на пределе сил (а в иных грандиозных постановках — и все пять).
Ни единой ошибки в тексте, идеальная точность движений и мимики. А еще нужно постоянно контролировать дыхание: где сделать вдох, где дать нажим, а где выдать звенящую кульминацию. А если пьеса идет на французском или немецком, неродном для артиста, приходится еще и ежесекундно следить за артикуляцией.
Слава богу, Стивен раздобыл англоязычный сценарий, что немного облегчало жизнь. Но остальных проблем это не снимало.
Под этим колоссальным гнетом труппа погрузилась в состояние натянутой до предела струны.
Чем ближе подбирался день премьеры, тем сильнее сдавали нервы у исполнителей главных ролей. Постоянный стресс грозил нервным срывом, и каждый боролся с ним как умел.
Шон, не имея за плечами богатого опыта, тупо заставлял себя вкалывать до седьмого пота. Подобно выпускнику перед сложнейшим экзаменом, он погребал себя под бесконечными повторениями, внушая собственному мозгу фальшивую догму: «Репетиции делают меня счастливым».
Зато его старшие коллеги проявляли удивительную изобретательность.
Сюзанна начала подозрительно заговариваться, а парочку раз ее и вовсе застали за тем, как она тихонько стукается лбом о стену. С лица Алессио слетела привычная белозубая улыбка; едва выдавалась свободная минутка, он принимался втихаря грызть пластиковые предметы, оглашая окрестности нервным скрежетом.
И вот как-то утром Шон, с сэндвичем в зубах, в последнюю секунду влетев в здание театра и радуясь, что не опоздал...
К нему вдруг подскочила Сюзанна. Приподняв пышные юбки, она замерла перед ним. Вглядевшись в его лицо пылким, затуманенным взглядом, она приоткрыла губы и затянула высокую арию:
— О прекрасный Флосси! Вторишь ли ты звону струн Купидона? Скажи, для кого твой бутон раскрывает лилеей уста?
Шон едва не поперхнулся.
«Чего-чего?! Сюзанна, ты о чем вообще? Какие уста? Спросила, чем я завтракаю, что ли? Два тоста, ветчина, салатный лист и майонез...»
Но не успел он вымолвить и слова, как стоявший рядом Алессио издал из глубины гортани низкий, вибрирующий гул: «О-о-о-о-о...» Шон от неожиданности чуть не выронил свой сэндвич.
Ни для кого не секрет, что глубокий бархатный бас или бархатный баритон способен оказывать на слушателей магическое воздействие. Этот гул, доносящийся будто из самых недр земли, создавал непередаваемый эффект. Именно поэтому певцам с таким голосом вечно пророчили роли властных злодеев: темных владык, развращающих души, или верховных жрецов.
И сейчас Алессио этим самым густым, обволакивающим голосом затянул вслед за Сюзанной с надрывным драматизмом:
— О-о-о! Как тоскует душа по тебе, мой ангел! Позволь прикоснуться к нежной щеке, украсить твои кудри алой розой! От заката до самой зари я жажду пить нектар с твоих алых губ, моё сокровище!
В обычной жизни, встреть Шон на улице парочку чудаков, один из которых затягивает: «Кому же предназначены твои уста?», а второй на полном серьезе басит: «Позволь ласкать твои щеки, вплетать розы в твои волосы и зацеловать твои губы от заката до рассвета»...
По-хорошему, следовало бы влепить каждому по сочной пощёчине и громко обозвать извращенцами.
Вот только в данной ситуации подобная классическая реакция явно не подходила.
К тому же… Будь на месте этих чудаков один человек, это ещё можно было бы списать на единичный приступ безумия. Но ведь их двое!
Учитывая, что оба «агрессора» являлись солидными, опытными и вполне профессиональными вокалистами, неопытный и далёкий от тонкостей жанра Шон всерьёз засомневался в собственной адекватности.
В его голове закружился рой глупейших догадок:
«Неужели все нормальные артисты мюзиклов так себя ведут? Или это какой-то негласный цеховой этикет, особый ритуал посвящения в свои?»
(Обычные артисты мюзиклов: «Нет, чёрт возьми! Ничего подобного!»)
«Они что, реально все такие романтичные и затягивают арии по любому поводу? Неужели на Бродвее принято здороваться именно так? И главное… Должен ли я им отвечать в той же манере?!»
Зелёный, неопытный новичок Шон несколько секунд пребывал в судорожном замешательстве…
Судорожно сжав в кулаке несчастную половину сэндвича, едва не свалившуюся на пол, он так сильно натужился, что вся его физиономия налилась пунцовым цветом. И наконец, выжав из себя мотивчик, который разучил совсем недавно, попытался подстроиться под дуэт:
— Да я… я-а-а просто… даже не знаю, как вырази-и-ить… Я всего лишь хочу доесть свой сэндви-и-ич, а-а-а-а!
На три секунды в холле воцарилась звенящая тишина.
А затем Сюзанна и Алессио одновременно зашлись в оглушительном хохоте.
Пришедшая на работу ровно в ту же минуту Мэри, случайно ставшая свидетельницей этой картины, едва не упала в обморок от смеха.
— Я же тебя предупреждала: эти творческие личности — сплошь психи, — с видом умудрённого опытом знатока заявила Мэри. — У них эмоции зашкаливают, а нервы тонкие и оголённые, как провода. Никто не знает, какая моча ударит им в голову в следующую секунду. Так что просто игнорируй их. Во всём театре только ты один мог принять это всерьёз!
Она окинула его снисходительным взглядом и добавила:
— На самом деле, если сравнивать с остальными, Сюзанна и Алессио ещё вполне адекватны. Подумаешь, поорали арии вокруг тебя, чтобы сбросить пар!
— Но почему обязательно на МЕНЯ?! Без предупреждения, без здрасьте! — Шон при воспоминании об этой сцене готов был биться головой о ближайшую стену. — Я-то решил, что тут такие порядки, профессиональный этикет, и я обязан поддержать партию…
— Да потому что ты тоже исполняешь главную роль, — пожала плечами Мэри, стараясь говорить как можно небрежнее. — Не вставать же им в кружок вокруг массовки или режиссёра! Вы с ними на равных — партнёры, да и просто хорошие приятели.
Утешение вышло так себе.
Шон обхватил голову руками и безнадёжно уткнулся лицом в стол, ощущая себя круглым идиотом.
Едва удерживаясь от смеха, Мэри подошла и взъерошила его пышные кудряшки:
— Ладно тебе, брось. Они же просто тебя любят.
— О нет, умоляю, пусть они полюбят кого-нибудь другого, — уныло пробубнил Шон в столешницу.
Увы, надежда была тщетной.
Сюзанна и Алессио обменялись выразительными взглядами. Оба пришли к единодушному выводу: реакция Шона — лучшее, что случалось с ними за последнее время, а его замешательство действует лучше любого транквилизатора.
«У вас хоть капля совести есть?!» — мысленно вопил Шон.
Сюзанна выудила из кармана плитку шоколада и с ходу запихнула её в рот возмущённому кудрявому парню.
Шон, кажется, и сам не заметил, как при первом же укусе его глаза радостно вспыхнули, выражающая молчаливый укор физиономия мгновенно разгладилась, а на лице расплылась детская, блаженная ухмылка абсолютного счастья.
— Спасибо, ты такая добрая, — растроганно пробормотал он, прожевав лакомство и начисто позабыв о недавней обиде.
Сюзанне вдруг подумалось, что Райан, выбалтывавший за чаем семейные байки, ничуть не приврал.
Забавная история о том, как «их глуповатого восьмилетнего братишку Шона чуть не увёл чужой дядя за кусок карамельки», оказалась чистой правдой.
Шон, естественно, понятия не имел, как усердно второй брат очерняет его репутацию за глаза.
Он вернулся к репетициям, выкатывая свой привычный упорный подход: тупо, шаг за шагом, повторение за повторением. Шон отрабатывал каждое движение, каждый поворот головы снова и снова, пока они не отточились до автоматизма.
У него не было уверенности, что, выйдя к публике, он не поддастся панике и страху.
А значит, оставался единственный путь — вбить партитуру и сценический рисунок глубоко в мышечную память. Чтобы даже если в решающий момент мозги окончательно отключит от страха, тело само, на одних лишь инстинктах, довело спектакль до финала.
Эта въедливость и нечеловеческое упрямство заставили замолчать даже всегда придирчивого режиссёра Стивена.
Впрочем, именно за эту черту характера Стивен когда-то и рискнул, поставив всё на карту и доверив неопытному новичку главную роль.
В те дни Люк, деливший с ним одну спальню, жаловался братьям:
— Шон среди ночи как подскочит во сне да как затянет арию! Перепугал меня до смерти!
К началу сентября Шон довёл себя до состояния, которое в Китае именуют «финишной прямой перед выпускными экзаменами».
Во всех прочих постановках он, возможно, так и оставался бы профаном, но что касалось «Торжества Купидона» — во всём мире едва ли нашёлся бы артист, вжившийся в роль глубже, чем он.
— От того, как он истязает себя на репетициях, порой становится жутко, — с невольным уважением признавал Алессио. Для него, человека по натуре вальяжного (сам он предпочитал формулировку «умеющий наслаждаться жизнью»), подобный мазохизм казался чем-то за гранью понимания.
И вот наступил день генерального прогона.
Артисты облачились в роскошные сценические костюмы. В этот миг труппа напоминала сложнейший, идеально подогнанный механизм, где деталь за деталью приводит в движение грандиозную махину под названием «Театр».
И этот маховик закрутился, набирая ход и уверенно двигаясь по намеченному руслу.
Сцена сменяла сцену легко и бесшовно, словно льющийся поток. Ведущие солисты выдавали безупречную игру, массовка выкладывалась по полной.
Казалось, на всю труппу наложили какой-то магический заклятый бафф неуязвимости: на лице каждого читалась звенящая, фанатичная уверенность — «мы победим!».
В последнюю ночь перед премьерой Шон ворочался в постели, не в силах сомкнуть глаз.
Он раз за разом заставлял себя зажмуриться, но всё без толку. Несмотря на дикий износ организма и осознание того, насколько важен завтрашний день, натянутые до предела нервы держали мозг в состоянии противоестественной, лихорадочной активности.
Уставившись в потолок бессмысленным взглядом, он вдруг с горечью подумал:
«У меня же, чёрт возьми, есть читерская Система! Так почему я до сих пор вкалываю как проклятый и ни разу не почувствовал себя облегчённо?!»
Чтобы хоть как-то скоротать бессонные часы, нужно было чем-то себя занять.
Шон решил закрыть глаза и обратиться к Системе, чтобы крутануть рулетку навыков:
«На этот раз я морально готов. Никаких завышенных ожиданий. А значит, ничто не сможет меня разозлить».
Перед взором распахнулось пространство Системы, где вспыхнули силуэты бесчисленных голливудских звёзд.
Шон привычно проигнорировал их сияние и проверил баланс очков. Хотя всё последнее время уходило на репетиции, он не бросал подработки в массовках, желая проникнуться духом сцены, так что баллов набралось прилично.
Помянув недобрым словом подлость Системы, он решил не ломать голову.
Прошлый раз был Фассбендер, значит, сейчас пускай будет…
Шон ткнул пальцем в образ Тома Хиддлстона:
— Система, давай тройную экстракцию… А, ладно, давай пока одну.
Система отреагировала с привычным бесстрастием:
[Подтверждаете списание очков для экстракции навыка Тома Хиддлстона?]
— Подтверждаю, подтверждаю, — равнодушно бросил Шон, не надеясь ни на что путное.
Фигура Хиддлстона распалась на каскад искр, и пространство озарилось виртуальным салютом.
«Знакомый развод!» — мысленно ухмыльнулся Шон.
[Поздравляем Носителя.]
Шон даже не повёл бровью:
«Угу, спасибо».
[Поздравляем Носителя! Получен постоянный навык: «Манера речи Шекспира». Для активации мысленно произнесите: «To be, or not to be, that is the question».]
Шон застыл:
«ЧТО?! Что ты только что сказала?!»
Он что, спит?!
О господи! Наконец-то! Выпал достойный навык!
От полного отчаяния до безудержного восторга Шон пролетел ровно за одну секунду.
Ему безумно хотелось заорать во весь голос «Е-е-е-е-бой!», вскочить с кровати и выдать комбо из «Безумного циркуля» и «Акульего брейк-данса».
Но глухая ночь заставила умерить пыл: Шон уткнулся лицом в подушку, колотясь в постели от восторга, словно от удара током, пока его физиономию сводила нервная судорога счастья.
Колесо фортуны повернулось! Бог услышал его молитвы!
Он наконец-то понял, как правильно юзать этот чит!
Боже, боже, боже!
Перед ним распахнулись врата к великому успеху!
Чего ждать?! Куй железо, пока горячо!
— Давай ещё! Система, ещё одну попытку!
Шон едва сдерживал бушевавший внутри восторг, чувствуя себя средневековым школяром, неожиданно выигравшим императорский экзамен.
Система же, не ведающая ни людских радостей, ни печалей, всё так же бесстрастно запросила:
[Подтверждаете списание очков для повторной экстракции навыка Тома Хиддлстона?]
— Подтверждаю!
Шон беззвучно расплылся в своей коронной «Классической улыбке акулы», отточенной до абсолютного совершенства.
Образ Тома Хиддлстона снова рассыпался искрящейся пылью.
И снова вспыхнул виртуальный салют.
Как же прекрасен этот мир!
Какое дивное сияние!
Какой великолепный фейерверк!
[Поздравляем Носителя!]
— И тебя с праздником, дорогая! — мысленно ликовал Шон.
[Поздравляем Носителя! Получен постоянный навык: «Топорная техника взмаха молотом». Для активации мысленно произнесите: «Я — Бог Грома».]
Шон застыл с диким, молчаливым оскалом.
«Что ты сказала?! Повтори! Скажи, что ты ошиблась! Признай ошибку прямо сейчас, и я, так и быть, тебя прощу!»
Счастье всегда мимолётно, лишь страдания вечны!
«Том Хиддлстон, да что с тобой, сука, не так?! В чём твоя проблема?! Тебе что, плохо игралось Локи?! Какого чёрта тебя понесло учиться размахивать молотом?!»
http://bllate.org/book/20493/4626947
Готово:
