Стивен внешне ничуть не походил на своего дядюшку, режиссёра Бёрмана.
Это был статный, широкоплечий молодой мужчина высоченного роста — косая сажень в плечах. Его золотистые волосы отсвечивали спелой пшеницей, а сам он излучал столько энергии, словно в любую секунду был готов рвануть в бой.
«Этот парень точно не в нашу породу», — не разговаривал, а посмеивался Бёрман, обращаясь к родителям племянника.
Никакого оскорбления в этих словах не крылось. Просто мужчины из рода Бёрманов обычно отличались утончённым, интеллигентным складом. Возьми хоть самого дядюшку: сколько бы он ни свирепствовал на репетициях, при первом взгляде у любого складывалось впечатление, что перед ним безупречный, исполненный достоинства старый джентльмен.
Стивен же вырос волком среди овец. С малых лет он бунтовал, презирал серость и бредил авантюрами. Для него жизнь казалась чередой вызовов, а тихая, размеренная рутина была равна медленной смерти.
Одинокий и бездетный Бёрман-старший забрал осиротевшего племянника к себе после гибели его родителей. Он растил его как родного сына, передавал все секреты мастерства и рассчитывал, что со временем тот унаследует его кресло в театре. Каково же было его изумление и гнев, когда Стивен, едва приучившись к театральным подмосткам, наотрез отказался от наследства. Подмостки ему, видите ли, наскучили, и он вознамерился покорять кинематограф!
Старик тогда чуть с ума не сошёл от ярости.
В те времена Бродвей и Голливуд находились в состоянии холодной войны. Хотя в последние годы они и начали сближаться, театралы старой закалки органически не переваривали киношную дешёвку. Выходку Стивена Бёрман приравнял к предательству и переходу в стан врага, пообещав отречься от негодяя.
Но время уносит с собой даже самую лютую обиду.
Годы шли, Бёрман седел, силы угасали, да и прежняя спесь потихоньку сходила на нет. В конце концов голос крови перевесил гордыню. Старик вынужден был признать: он скучал по дерзкому мальчишке, которого вынянчил своими руками.
К тому же Стивен доказал, что его выбор не был глупой блажью. Он оказался чертовски талантлив и быстро сделал себе имя в киноиндустрии. А недавно и вовсе выстрелил, сняв фильм «Дикарь» — ленту, которая мгновенно превратила его в восходящую звезду среди молодых режиссёров.
Да-да, именно Стивен был кумиром того самого бездаря Кевина, а «Акула тёмной ночи» являлась не чем иным, как жалкой попыткой подражать «Дикарю».
Вот только, вопреки пренебрежительным замечаниям Кевина, будто в «Дикаре» нет ничего особенного, фильм Стивена обрёл оглушительный успех — как у рядовой публики, так и у высоколобых критиков. Первые с радостью раскупали билеты на свежее зрелище, а вторые наперебой рассуждали о «столкновении цивилизации и дикости», усматривая глубокий метафорический подтекст в том, как дикарь вместе с героиней шаг за шагом врастает в цивилизованное общество.
Стивен проснулся знаменитым на всю страну.
Именно поэтому, когда над Большим театром Смита навис призрак банкротства, Бёрман-старший первым делом вспомнил про талантливого племянника.
— Стивен годами учился у меня, он знает сцену от и до, — убеждал дядюшка господина Смита-младшего. — Но главное — у него есть смелость и фантазия, каких мне уже не сыскать. Голова этого парня набита безумными идеями, и, возможно, именно его безумие спасёт нас. Я стар, я устал и увяз в прошлом, как и наш театр. Вся моя мудрость — это заплесневелые штампы, от которых зрителя тошнит. Раз уж нам выпал последний шанс, давай рискнём. Поставим всё на самого отчаянного бунтаря. Выиграем — театр выживет. Проиграем — что ж, значит, наше время действительно прошло.
Так Стивен и оказался здесь.
Из симпатии к Шону старый Бёрман не удержался от искушения порекомендовать парня племяннику. Кто же знал, что знакомство начнётся с этой идиотской фразы про «серьёзную акулу»?
Но настоящая катастрофа ждала Шона впереди.
Стивен выудил из кармана новенький сенсорный телефон, ловко пробежался пальцами по экрану и повернул его к Шону:
— Слушай, как у тебя вообще получилось состроить такую рожу? Это же просто шедевр!
Глядя на собственное фото с той самой «классической улыбкой акулы» в галерее режиссёра, Шон испытывал такое жгучее чувство стыда, что готов был провалиться сквозь землю.
— Извини, если выразился слишком бесцеремонно, — хмыкнул Стивен, убирая смартфон. — Я смотрел твой фильм... как там его... «Как снять низкобюджетный фильм ужасов». Ты отлично сыграл акулу!
— Какой ещё фильм ужасов? — на автомате переспросил Шон. — Название другое! Я снимался в «Акуле тёмной ночи»!
Стивен не выдержал и расхохотался:
— В «Акуле тёмной ночи», говоришь? Извини-извини, перепутал! Так это была «Акула тёмной ночи»?
Шон кивнул. Он ровным счётом не понимал, что так рассмешило этого странного типа, но, помня, что перед ним человек, от которого зависит его будущая роль, попытался честно и вежливо изложить суть:
— Ну да. Я там играю главного босса. Роль хоть и эпизодическая, но ключевая: Донна с родителями спасли меня и выходили, а когда их убили, я отправился мстить. Вот только от вида крови во мне пробуждаются звериные инстинкты, и человеческое начало постепенно угасает...
Стивен, заходясь от смеха, сползал по стене. Складывалось впечатление, что парень сейчас просто задохнётся.
Шону пришлось замолчать. Он стоял в полном недоумении, дожидаясь, пока у режиссёра пройдёт приступ. Но стоило Стивену на секунду перевести дух и снова взглянуть на Шона, как его накрывала новая волна безудержного хохота.
Шон в жизни не видел, чтобы кто-то так ржал. Это выглядело до того аномально, что парень боязливо замер, не смея вымолвить ни слова, кабы не спровоцировать ещё больший рецидив...
Ситуация становилась неловкой до предела.
В конце концов даже Бёрман-старший не выдержал. Отправив Шона обратно на сцену, он остался вправлять мозги племяннику, пока тот «не прекратит бесноваться».
Шон практически удрал на подмостки, глотая обиду. За спиной ещё доносились сердитые крики старого режиссёра: «Это прекрасный парень! Как ты смеешь вести себя так хамски, Стивен?!», на что тот лишь захлёбывался сквозь слезы: «Дядюшка, прости, я правда не могу удержаться, ха-ха-ха!»
«Не может он удержаться, как же! Чёртов псих!»
Шон едва не плакал от досады. Поведение режиссёра переходило все границы.
— Слушай, у меня с лицом всё в порядке? — не удержался Шон, обращаясь к соседу по массовке. — Или я одежду наизнанку надел?
— Да нет, — с удивлением ответил тот. — Всё как обычно.
Поблагодарив парня, Шон озадачился ещё сильнее. Сколько он ни ломал голову, адекватного объяснения дикой реакции Стивена найти так и не смог. Пришлось списать всё на стандартный штамп: «У творческих людей свои тараканы».
Из-за столь смазанного знакомства Шон мысленно попрощался с надеждой получить роль. Однако в конце смены Стивен снова окликнул его:
— Шон! Можно ведь тебя просто Шоном звать? — с самой добродушной улыбкой спросил он. — Рад знакомству. Извини за дневную сцену, я просто... переполнился эмоциями.
Шон с подозрением смерил его взглядом:
— Вы что-то хотели, сэр?
— Хочу пригласить тебя на кинопросмотр, — улыбнулся Стивен.
— На кинопросмотр? — окончательно растерялся Шон.
— Ага. На ту самую «Акулу тёмной ночи». Судя по твоим словам, ты сам-то её ещё не видел?
— Ну... да. Но Кевин — это режиссёр фильмика — сказал, что проката не будет. Показывают только на лекциях в его колледже...
— Он тебе не соврал, в кинотеатрах её нет. Но, к счастью, интернет хранит всё, — Стивен хлопотал возле своего ноутбука. — Ну так что, глянем?
Шону и впрямь было любопытно, во что в итоге вылились их потуги, поэтому, посомневавшись, он принял приглашение.
Спустя полчаса он проклинал всё на свете.
Как известно, съёмки — это лишь полдела. Чтобы сырой материал превратился в кино, требуется монтаж. Вот только видение монтажёра и режиссёра совпадает далеко не всегда. Бывает, результат выходит настолько диким, что сам постановщик чешет затылок в изумлении. Недаром именитые режиссёры выбивают себе право финального монтажа в контрактах, опасаясь, как бы какой-нибудь умелец не превратил шедевр в кучу дерьма.
Закончив съёмки «Акулы», Кевин нанял профессионального монтажёра — как поговаривали, талантливого студента из Школы киноискусств Южно-Калифорнийского университета. Бедняга согласился на подработку исключительно ради пары сотен долларов. Но когда он увидел отснятый материал — кошмарный, кривой и убогий, — у него перехватило дыхание.
Актеры — дно, операторская работа — швах, режиссёр — полный ноль, а сценарий...
«И как, скажите на милость, превратить эту кучу дерьма в золото?!» — стонал несчастный студент, впервые столкнувшийся с суровой изнанкой профессии.
На счастье монтажёра, среди отборного хлама отыскался лучик света.
Акула.
Поскольку зелёный Кевин понятия не имел о тонкостях постпродакшена, никаких указаний по монтажу он не дал. А оператор-новичок накрошил кучу дублей, сняв не только рабочие сцены, но и закадровое баловство съёмочной группы.
И тут монтажёра озарило. Из этого винегрета он скроил не триллер о «любви, убийствах и монстре» (как гордо величал своё творение Кевин), а настоящую документальную трагикомедию под названием: «Как снять низкобюджетный фильм ужасов». А главным героем сделал актера в костюме акулы.
Что же сталось со сценарием Кевина?
«Да пропади он пропадом!» — доведённый до ручки монтажёр просто умыл руки.
Фильм начинался с того, что Шон в сине-белом плюшево-пластиковом костюме акулы (из пасти которой торчала его недоумённая физиономия) глядел прямо в камеру и переспрашивал:
— Акула? Серьёзно... вот в этом?
За кадром гремел хохот, а затем раздавался вопль Кевина:
— А ты чего хотел?! Это лучший реквизит, какой можно купить за пятьдесят баксов! Когда нырнёшь в воду, на камере вообще ничего видно не будет!
Затем акула погружалась в море.
Главная героиня в исполнении Донны и её «родители» из массовки с гиканьем изображали кормление монстра. Сцена как сцена, если бы монтажёр не вклеил туда два специфических кадра. На первом по волнам дрейфовал кусок хлеба для тостов. На втором — Шон из последних сил выгибался в воде, изо всех сил имитируя свирепый бросок хищника на добычу. Он делал это настолько рьяно, что чуть не захлебнулся.
Шон прекрасно помнил тот дубль. Он тогда ещё спросил: «С каких пор акулы жрут хлеб?», на что Кевин авторитетно заявил, что на монтаже нарисуют мясистый кусок...
И вот это, стало быть, «нарисовали»?!
Шон в отчаянии закрыл лицо руками.
Дальше пошла и вовсе ахинея. Все дурачились, сюжет трещал по швам, главные герои фальшивили безбожно, а реквизит разваливался на ходу. Кабы этим всё и ограничилось — бог с ним, посмеялись да забыли!
Беда заключалась в другом: пока все вокруг страдали хернёй, Шон выкладывался на тысячу процентов! Он СВЕРХСЕРЬЁЗНО отыгрывал акулу!
Сказал режиссёр нырять и изображать напор — Шон рвал жилы в воде. Сказал ползти на берег и убивать — Шон в своём пластиковом мешке, не жалея шкуры и костюма, сатанински вращал глазами, ползал по грязи и самозабвенно преследовал жертв. Сказал демонически расхохотаться после расправы — Шон подрубал навык и выдавал ту самую «классическую улыбку акулы»...
Вся картина строилась на дичайшем контрасте:
Героиня хихикает — Шон из пучины смотрит на неё с искренней, глубокой любовью. Герой тупо ржёт — Шон из волн транслирует лютую, сжигающую ненасытную ненависть. Влюблённые парочки кривляются — Шон с пылающим взором в пластиковой чешуе выбирается на сушу, превращаясь в монстра — человека-акулу. Все бегают и гогочут — Шон с шекспировским драматизмом устраивает кровавую баню, ни на секунду не выходя из образа, пока массовка наигранно валится на траву.
Он был настолько убедителен, настолько не от мира сего... Пока остальные валяли дурака, он один проживал каждую секунду, вкладывая в роль всю душу.
Посмотрев на это со стороны, Шон с ужасом осознал: кличка «Серьёзная акула» подходила ему просто идеально... Чёрт бы её побрал!
Рядом заливался Стивен.
Кое-как дотянув до финальных титров, Шон перевёл дух. Однако на чёрном экране вспыхнула последняя надпись:
«Закончив монтаж, я был до слёз тронут этой акулой. — Том Марс, монтажёр».
http://bllate.org/book/20493/4561838
Готово:
