Том Хиддлстон — знаменитый исполнитель роли коварного бога Локи в кинематографической вселенной Marvel. Ходили слухи, что он родился в весьма обеспеченной семье, с самого детства был круглым отличником и прошел через череду самых престижных учебных заведений. Безупречное воспитание и элитное образование наделили его той самой неповторимой, истинно британской элегантностью.
Но суть заключалась вовсе не в этом...
Главное — его рост: метр восемьдесят восемь, стройный, статный, а ноги буквально от самых ушей.
И стоило зазвучать музыке, как этот утонченный британский джентльмен, ничуть не смущаясь окружающих, отбрасывал всякую сдержанность, давал волю чувствам и мгновенно превращался в неистового танцора!
Неважно где, неважно когда, есть ли перед ним толпа зрителей или нет, одет ли он в строгий костюм или в пижаму...
Его бесконечные, не знающие покоя ноги под ритм музыки принимались выделывать немыслимые па: взлетать, кружиться, прыгать, скользить, выбрасывать коленца и самозабвенно отбивать чечетку, покачиваясь из стороны в сторону точь-в-точь как безумный циркуль.
Фирменный трюк Тома Хиддлстона — «Безумный циркуль».
У этого чертова инопланетянина явно не все дома! Что за идиотскую Систему он вообще создал?!
Пока Шон онемело переваривал увиденное, бестолковая Система с безупречным служебным рвением продолжала вещать:
[Поздравляем носителя!]
[Данный навык является редким постоянным навыком]
[Носитель может активировать его по собственному желанию в любой момент, когда звучит музыка]
Шон молча и решительно отключил интерфейс, после чего ворочался с боку на бок до самого рассвета, так и не сомкнув глаз.
Уставившись в темноту потолка взглядом, полным вселенской скорби, он натянул одеяло на голову и тихо всхлипнул:
«Что я вообще сделал не так?..»
Но радость ли, горе ли, легка жизнь или полна невзгод — время неумолимо и справедливо, и оно ни для кого не сделает исключения.
Звукоизоляция в доме оставляла желать лучшего, поэтому ранним утром визгливый будильник Кэти поднял на ноги абсолютно всех.
Вскоре в коридоре послышалась возня и топот ног. Салли, кажется, снова заливалась слезами: трехлетняя девчушка напоминала незакрытый кран с невероятно развитыми слезными протоками и ревела по малейшему поводу, хотя чаще всего это был просто гром без дождя — показушная истерика без единой слезинки.
Сонный Люк протер глаза, сполз с кровати и мимоходом пихнул брата, все еще прятавшего голову под одеялом:
— Подъем, Шон! Пора вставать.
Шону ничего не оставалось, кроме как скрыть терзавшую душу печаль, вытереть глаза и подняться.
Завтрак проходил в атмосфере форменного хаоса.
Джеймс оккупировал ванную, неспешно начищая зубы; Кэти опаздывала на занятия и отчаянно рвалась к зеркалу причесаться; за Салли требовался присмотр, поэтому надеявшегося отоспаться Райана безжалостно выдернули из постели; а Люк тем временем громко требовал пустить его в туалет по-большому...
Воспользовавшись суматохой, Шон шустро умылся и занял свое место за обеденным столом. Кусок простого сэндвича застревал в горле: мысль о том, что сегодняшний визит в театр обернется полным провалом, не давала покоя.
Зато остальные члены семьи лучились безграничной уверенностью в его успехе. Перед уходом каждый непременно одаривал Шона ободряющим напутствием:
— Милый, удачи с новой работой! Покажи им там!
Шона же одолевали сомнения — ему казалось, что он непременно оплошает. И тревога лишь усилилась, когда выяснилось, что старшие братья вовсе не собираются сопровождать его на собеседование, а сам театр находится на другом конце города, невероятно далеко от дома Флосси.
В прошлый раз пробы проходили неподалеку, а на натурные съемки его вез съемочный фургон. Теперь же приходилось в одиночку добираться в незнакомое, чужое место...
Ему было по-настоящему страшно.
Однако Джеймс, бесцеремонно повертев его голову из стороны в сторону, словно выбирал картофелину на прилавке супермаркета, внимательно оглядел брата и грубо рявкнул:
— Чтобы я больше не видел этой девчачьей кислятины на лице! Выпрямись! Грудь вперед! Голову выше! Мужчина не должен ничего бояться. А теперь — пошел вон отсюда!
Шон покачнулся от увесистого толчка и оказался за порогом.
Ни GPS-навигатора, ни мобильника, чтобы позвать на помощь, а мелочи в кармане едва ли хватило бы даже на то, чтобы помечтать о такси. Он походил на едва оперившегося, не видевшего жизни котенка, которого бессердечная кошка-мать одним ударом лапы вышвырнула из гнезда во взрослый мир, обрекая на самостоятельное выживание. Шон растерянно и пугливо озирался по сторонам, являя собой поистине жалостное зрелище.
Но стоять столбом не имело смысла: Джеймс порой бывал на редкость суров. Он свято верил в «орлиное воспитание» — истинная любовь требует сбросить птенца со скалы, ведь только так орленок отчаянно взмахнет крыльями и научится летать. Поэтому ни малейшего намека на отступление старший брат бы не потерпел.
Делать было нечего. Шон побрел по знакомым улочкам в поисках остановки, неуклюже изучил расписание на щите и, подхваченный плотным человеческим потоком, каким-то чудом втиснулся в нужный автобус.
К счастью, Бродвей не был затерянным в глуши уголком. И хотя театр, куда он направлялся, ютился на самых дальних задворках бродвейского квартала, после того как он вежливо расспросил пару прохожих, отыскать дорогу не составило особого труда.
Строго говоря, на самой знаменитой улице Бродвей располагалось от силы четыре театра. Подавляющее же большинство сценических площадок теснилось в пределах Театрального квартала, делясь на собственно Бродвей, Офф-Бродвей и Офф-Офф-Бродвей.
Все эти заведения некогда вели свою родословную от британских театров, но с годами трансформировались, приспосабливаясь к американским реалиям, покуда окончательно не перестроились под вкусы и предпочтения местной публики.
Однако за внешним блеском и помпезностью отнюдь не всегда скрывалось финансовое благополучие. Громкая всемирная слава Бродвея вовсе не гарантировала каждому залу баснословных прибылей — напротив, из-за чудовищной плотности театров внутренняя конкуренция здесь доходила до ожесточения.
В этой борьбе богатые, ворочающие миллионами театры шли проторенным путем: приглашали признанных звезд первой величины, заказывали пьесы, скроенные специально под них, и на полную мощность раскручивали культ знаменитостей, гарантируя себе надежную кассу за счет толп преданных фанатов.
Другие театры, не столь состоятельные, но обладающие солидной историей, делали ставку на классический репертуар, проверенный временем. Пользуясь старыми связями, они заключали долгосрочные контракты с добротными, слаженными труппами без громких имен, регулярно ставя того же Шекспира. Бешеных денег это не приносило, зато постоянный зрительский интерес обеспечивал стабильность и долголетие.
А вот молодые подмостки — без денег, без богатого прошлого и без солидных связей — были вынуждены сводить концы с концами, буквально выживая в тесных щелях театрального мира. Они ставили никому не известные малобюджетные пьесы и демпинговали ценами на билеты, едва-едва покрывая текущие расходы.
Заведение, куда направлялся Шон, как раз и относилось к этой последней категории: ни бюджета, ни связей, ни изюминки — лишь копеечные билеты, удерживающие редких зрителей на плаву.
Называлось оно «Большой театр Смита» — в честь основателя по фамилии Смит, которую из-за буквального значения слова в народе нередко переиначивали в «Театр Кузнеца».
Поговаривали, что много лет назад его открыл на последние сбережения один старик, до безумия влюбленный в сцену. На заре существования он проявил недюжинную смекалку и устроил ночь стриптиза, потрясшую весь Бродвей. Громкий скандал вмиг прославил театр и позволил ему закрепиться на плаву.
Беда заключалась в том, что стриптиз легко скопировать — никакой уникальности в нем не было. Время шло, а театру рано или поздно требовались по-настоящему сильные постановки. Не имея собственного знакового репертуара, «Большой театр Смита» постепенно сдал позиции в беспощадной конкурентной борьбе и превратился в заведение, вечно балансирующее на грани банкротства.
Впрочем, даже при столь плачевном положении дел для Шона, выросшего в бедном квартале, получить здесь работу было редкой удачей.
Зато, завидев Мэри — ту самую знакомую, о которой говорил второй брат Райан, — он с облегчением перевел дух. Похоже, пресловутое кумовство процветало повсеместно: в американских реалиях нужные связи решали ничуть не меньше.
Вот только...
— Ты, наверное, еще не видел меня нормально одетой?
Первая же фраза Мэри заставила Шона поперхнуться воздухом.
Справедливости ради, она не кривила душой. Вспомнив тот памятный день, когда вернулся домой и застал ее скатившейся с дивана прямо на пол вместе с Райаном, в панике ищущей свое платье, Шон густо покраснел и понятия не имел, какое выражение лица ему теперь состряпать.
Мэри же лишь беззаботно рассмеялась.
Она была белокожей, одетой в белую блузку с кокетливым бантом и яркие красные брюки. Изысканный макияж придавал ей стильный, ухоженный вид. Ее нельзя было назвать писаной красавицей, но черты лица притягивали взгляд: когда она вскидывала подбородок и сохраняла серьезность, то казалась надменной и неприступной, однако стоило ей улыбнуться, как в лице проступало озорство удавшейся шалости.
— Ну, как поживает твой братец?
Она небрежно протянула растерянному парню анкету для заполнения. Судя по всему, Мэри ведала здесь административными вопросами, а вовсе не была простой уборщицей или девочкой на побегушках, как утверждал Райан.
Приняв бланк, Шон заколебался: стоит ли в графе «Особые навыки» указывать танцы? Да и вопрос Мэри застал его врасплох.
Если он признается, что Райан уже завел новую пассию — к тому же из недавно въехавших соседок, — не прибьет ли она его на месте? Или сразу вышвырнет из театра ко всем чертям?
http://bllate.org/book/20493/4496676
Готово:
