Тело принадлежало восемнадцатилетнему юноше по имени Сяо Лань. Отец его умер рано, и с тех самых пор они с матерью выживали вдвоем, держась друг за друга.
Три месяца назад у госпожи Ян обнаружили опухоль. Чтобы собрать неподъемную сумму на операцию, парень без колебаний бросил учебу и перебивался случайными заработками. Во время одной из таких подработок его и приметил скаут агентства. Так Сяо Лань попал в шоу-бизнес, став ничтожно мелкой сошкой, которую и к тридцать восьмому эшелону причислить было бы щедрым авансом.
Лицом юноша был поразительно схож с самим Сяо Янем в ту же пору — сходство доходило до семи десятых. В былые времена восемнадцатилетний Сяо Янь заставил великого генерала Фан Си, случайно забредшего в его горное убежище, застыть в восхищении и обронить: «Отрешенный, холодный и тонкий — воистину человек не от мира сего». Логично было предположить, что и Сяо Лань с такой внешностью не пропадет: шоу-бизнес падких на красивые лица ценил превыше всего.
Однако суровая реальность заключалась в том, что Сяо Лань докатился до положения, где ему не доставалось даже копеечной массовки. Чтобы оплачивать больничные счета матери, он тянул пять работ одновременно и валился без сил, засыпая едва голова касалась подушки.
Разумеется, за этим стояли чужие козни.
Наивный мальчишка, совершенно не знавший жизни, и помыслить не мог о закулисной грязи. Осторожность, привитая тяжелым детством, помогла ему лишь однажды — не позволила менеджеру уложить его в постель к тучному инвестору.
Сяо Лань наивно полагал, будто компания списала его со счетов исключительно из-за этой «несговорчивости». Потому он и смирился: безропотно бегал по массовкам и брался за любой труд, лишь бы скопить денег на лечение, давно позабыв о мечтах об актерской славе.
Разглядывая чужую память со стороны, Сяо Янь видел ситуацию куда отчетливее. Дело крылось отнюдь не в одном обиженном менеджере.
Сяо Лань не осознавал собственной ценности. Его лицо даже без грамма косметики обладало магнетической силой, способной приковать к экрану любой взгляд. Даже если бы агентство не тратило ресурсы на его продвижение, а просто выставило красивой куклой в третьесортное развлекательное шоу, он уже приносил бы немалый доход.
Главным же виновником того, что юношу задвинули на самое дно, был его ровесник Фэй Хань, подписавший контракт в то же время.
Сяо Янь мало что смыслил в законах современного шоу-бизнеса, но в искусстве читать людей и десяток таких, как Сяо Лань, не годились ему в подметки.
Те, кто нацепляет на лицо мягкую улыбку и выказывает подчеркнутое дружелюбие, вовсе не обязательно питают к тебе добрые чувства. Фэй Хань был как раз из этой породы. Он мастерски сеял раздор между Сяо Ланем и руководством, сбивал новичков в стайки и подогревал их скрытую зависть к чужой красоте, а затем исподволь подбивал перехватывать те крохи ролей, что доставались юноше.
В памяти Сяо Ланя этих выводов не было — Сяо Янь выстроил цепочку сам. Возможно, в мелких деталях крылась неточность, но общая суть оставалась неизменной.
Слишком много подобных двуличных подлецов с медовыми речами и кинжалом за пазухой повидал Великий наставник на своем веку. Для него такие люди зачастую оказывались куда полезнее упертых догматиков, обладающих добродетелью, но лишенных ума.
Сделать ли из такого клинок или пустить под нож для острастки прочих — применение найдется всегда.
Ныне Сяо Янь занял это тело, и морок сна пока не рассеялся. Он уже прикидывал, как бы использовать Фэй Ханя с максимальной выгодой.
Сяо Янь не отличался жестокостью, но раз уж он воспользовался чужой плотью, расправа над подлецом могла стать скромной платой за приют.
Отложив эту мысль, Великий наставник — дремучий выходец из глубины тысячелетий — с легким изумлением оглядывал всплывающие образы: взмывающие в небо исполинские башни, несущиеся с бешеным ревом железные повозки и беспечных горожан, неторопливо прогуливающихся по шумным улицам.
Когда чужие воспоминания наконец иссякли, душа, парящая в океане чужой памяти, с невыразимой смесью чувств исторгла тихий, похожий на шелест вздох:
— Мир и процветание…
Разобравшись в происходящем, он вспомнил того юношу, которого совсем недавно удерживал силой и который в ответ лишь попытался его утешить. Погружаясь в глубокий сон, Сяо Янь подумал, что при следующей встрече непременно должен принести извинения.
***
Однако, очнувшись, он обнаружил рядом вовсе не того молодого человека, а резкую трель телефонного звонка.
Сяо Лань пользовался старым кнопочным аппаратом. Нащупав пальцами нужную клавишу, Сяо Янь, повинуясь памяти тела, принял вызов.
— Сяо Лань! Когда вы вернете долг? Ты не думай, дядя вовсе не бессердечный, но вспомни сам: когда твой отец умер, кто помогал вам с матерью с похоронами? Я же со всем помог, все устроил, чтобы отец ушел с миром! И когда вы лавку открывали, я без лишних слов денег занял. Но болезнь твоей матери… Сам понимаешь, в наши дни деньги с неба не падают.
Голос в трубке не умолкал ни на секунду:
— Сушеный рис по юаню за цзинь идет, спину гнешь круглый год, а много ли скопишь? Твоему старшему брату снова за университет платить, я на учебу еле наскреб. Думал купить ему инструмент, такой же, на каком ты раньше играл… да куда там, цены неподъемные! Он отца пожалел, твердит, что не тянет его к музыке, не хочет учиться. А у меня сердце кровью обливается, каково отцу такое слышать?
Человек на том конце провода продолжал изливать душу, а Сяо Яню не составило труда отыскать его образ в чужих воспоминаниях: Чжан Шу. Дядя Чжан.
Он едва заметно усмехнулся. Бесконечные причитания вроде «ты уж войди в положение дяди» не вызвали у него ни малейшего отклика.
Каждое слово этого человека было чистой правдой, и в каждом слове крылся расчетливый обман.
Мать Сяо Ланя, госпожа Ян, происходила из интеллигентной семьи, обедневшей в годы потрясений. Позже она вышла замуж за отца Сяо Ланя, который в пору сельской ссылки проявлял к ней искреннюю заботу. После реформ в деревнях землю стали распределять по числу едоков. Однако отец не пожелал, чтобы нежная и утонченная супруга всю жизнь гнула спину на поле, отдал наделы родственникам и на волне перемен увез жену с маленьким сыном в город.
Хватки и смелости ему было не занимать: начав простым рабочим, он дорос до уличного торговца, а затем выкупил собственную лавку. Светлое будущее казалось осязаемым.
Но тут на семью обрушилась болезнь.
Тяжелый недуг сперва выкачал все накопления, а затем методично, шаг за шагом сломал семейное благополучие. Отец так и не оправился и ушел из жизни. Из дома распродали абсолютно все, кроме фортепиано — его отец категорически запретил трогать, думая о жене и сыне.
Когда-то госпожа Ян обмолвилась, что в детстве ее учила музыке мать, и робко мечтала нанять учителя для сына, если появятся деньги. Отец тогда промолчал, но стал работать на износ, с рассвета до глубокой ночи, пока не скопил нужную сумму и не привез в дом инструмент.
Детство осталось для Сяо Ланя болезненной, кровоточащей раной, а мать никогда не посвящала ребенка в сложные взрослые дела. Поэтому мальчик искренне верил, будто дядя Чжан — сердечный добряк, спасший их семью, и даже не подозревал, что больше десяти му земли перешли от родственников в руки именно этого «благодетеля».
Госпожа Ян все эти годы, как бы тяжело ни приходилось, наотрез отказывалась возвращаться в деревню — именно из-за косых взглядов и неприязни родни, порожденной той историей.
Голос в трубке тем временем напустил на себя нарочитую неловкость:
— Сяо Лань, послушай… Невестка больна, и я, конечно, не зверь какой, выбивать из вас долги не стану. Но я вот что подумал: может, ты просто отдашь то пианино брату?
Пройдя через дебри причитаний, собеседник наконец добрался до сути. Последствия аварии давали о себе знать: голова Сяо Яня кружилась, к горлу подступала тошнота, но он сохранял ледяное спокойствие:
— Спросите у мамы.
— Да брось, ты и сам вполне можешь решить судьбу какой-то деревяшки!
— Не могу.
На том конце повисла секундная заминка, после чего Чжан Шу сдавленно хохотнул:
— Твоя мать сейчас болеет, как можно тревожить ее по таким пустякам?
Сяо Янь пропустил выпад мимо ушей и невозмутимо произнес:
— Я собираюсь продать дом, чтобы оплатить операцию.
После этих слов дядя Чжан начисто позабыл о пианино и взволнованно зачастил:
— Ты что такое городишь?! Мальчишка совсем, а берешься за такие серьезные дела, с бухты-барахты!
Он даже задохнулся от спешки:
— Дядя тебе добра желает! Продашь сейчас — в ценах не смыслишь, тебя же до нитки оберут! А давай… давай дядя сам все разузнает? У меня хоть знакомые есть, никто тебя не надует!
Сяо Янь лишь холодно усмехнулся, бросил пару ничего не значащих фраз и оборвал связь.
Тут же, отыскав в памяти нужный номер, он набрал госпожу Ян. Чтобы мать не заподозрила неладное и не узнала, что ее сын ослеп, он соврал, будто нашел работу и какое-то время не сможет появляться дома, а заодно упомянул о звонке дяди Чжана.
В трубке повисло тяжелое молчание. Когда женщина заговорила вновь, в ее голосе звенел с трудом сдерживаемый гнев:
— Ты тогда маленький был, многого не знаешь… Пятнадцать лет назад, когда Чжан Шу выгнали из родного дома, твой отец дал ему тысячу юаней на дорогу, чтобы он мог уехать в город и найти работу. И ни разу не напомнил о долге! На похоронах отца он действительно помог, но я отдала ему всю нашу землю, не взяв ни единого фэня!
Она перевела дух и заговорила быстрее:
— А когда я хотела открыть дело и заняла у него двадцать тысяч, мы договорились: старый дом пойдет в залог за десять тысяч, а остальные десять покроют вековые османтусы вокруг усадьбы! Наша семья ему ничего не должна!
Госпожа Ян тяжело дышала. Сяо Янь заговорил мягко, вкладывая в голос успокаивающие нотки:
— Он меня не провел. Не переживайте.
— Вот и славно, — с неизбывной усталостью выдохнула женщина. — Я берегла тебя, не рассказывала раньше… Знала бы — сказала бы сразу. Если он еще объявится, просто слушай и ни на что не соглашайся.
— Хорошо.
— На чужой стороне… будь осторожен. Мне не нужно, чтобы ты прыгал выше головы, лишь бы цел был.
В этих простых наставлениях сквозила безграничная материнская нежность.
Сяо Янь невольно вспомнил собственную мать.
В детстве он отличался слабым здоровьем и, спасаясь от придворных интриг, долгие годы провел отшельником в горах, вдали от столицы. Но каждый год, невзирая на бесконечные мили и свирепые метели, госпожа Гу непременно приезжала к нему, чтобы встретить праздник начала года вместе. А позже, когда мятежники ворвались в город, а отец и братья пали от мечей, она перед тем, как перерезать себе горло, приказала верному слуге пробираться сквозь хаос и передать младшему сыну единственный наказ: никогда не возвращаться.
Прикрыв невидящие глаза, Сяо Янь приглушил голос, придав своей обычной отстраненности оттенок мягкости:
— Хорошо. Я все понял.
Стоило завершить разговор, как телефон зашелся новым требовательным звонком.
— Сяо Лань, ты где шляешься?!
В трубке даже не стали слушать ответ:
— Короче так: роль, которую тебе обещали, отдали другому. Сиди и не отсвечивай!
Послышались короткие гудки.
В этот момент в палату вошел Ци Мо, предусмотрительно выждавший за дверью окончание всех разговоров. В руках он держал свежий термос.
— Рисовая каша с курицей, только-только с огня. Тебе пару дней нужно есть что-нибудь легкое.
Ловко установив на кровати столик, он перелил дымящуюся кашу в пиалу и положил рядом палочки. Блюдо готовил шеф-повар ресторана «Сад Яств» по старой памяти — именно так, как любил Сяо Янь в прошлой жизни: в глиняном горшочке на медленном огне, чтобы подать с пылу с жару.
Сяо Янь слегка растерялся. За долгие десятилетия никто еще не вел себя с ним с такой обезоруживающей простотой.
Справившись с замешательством, он произнес:
— Если это возможно, я хотел бы встретиться с тем господином, который пострадал по моей вине.
Ци Мо замер. Где он, спрашивается, прямо сейчас сотворит второго себя?
Разумеется, нанять актера и провести Сяо Яня труда бы не составило, но сама мысль об этом вызывала у него глухой протест. С какой стати чужой человек будет принимать на себя благодарность, предназначенную ему?
Черта с два!
Пришлось снова выкручиваться:
— Он уже ушел. Но с ним правда все в порядке, не стоит корить себя.
Сяо Янь обратил на него незрячий взор, мысленно очерчивая облик собеседника: молод, горяч, горд и прямодушен.
Приходилось признать: если Великий наставник и ошибался в людях за всю свою жизнь, то всю квоту ошибок он исчерпал на этом самом Ци Мо.
— Передайте ему мои извинения за грубость и неподобающее поведение, — ровно произнес Сяо Янь.
— Обязательно передам, не бери в голову, — поспешно заверил Ци Мо. Он несколько раз прокрутил на языке давно заготовленную речь и наконец решился выложить все начистоту: — Господин Сяо пострадал в аварии из-за меня… Я позволил себе навести справки о твоем семейном положении…
Сделав короткую паузу, он продолжил:
— Я знаю, что твоей матери требуется операция, и знаю, что ты работаешь в шоу-бизнесе. У меня есть кое-какие активы в этой сфере. Не хочешь перейти в мою компанию?
Ци Мо заговорил предельно искренне:
— За другие вещи ручаться не стану, но одного гарантирую точно: никакой подковерной грязи и негласных правил у нас нет и в помине.
Врать в лицо было совестно, но долги — будь то чужие перед тобой или твои перед кем-то — всегда сближали людей лучше любых слов.
Если бы они были чужими, предложение дружбы прозвучало бы верхом лицемерия, точь-в-точь повадки волка в овечьей шкуре. А теперь, когда он якобы «виноват» перед Сяо Янем и предлагает помощь в качестве искупления, он представал сознательным, честным юношей, готовым отвечать за свои проступки.
Кто-то из великих однажды заметил: если посвятить всю жизнь одной цели, обязательно добьешься успеха. Если бы свинья всю жизнь развивала ум, она бы наверняка обрела разум. Тридцать девять лет прошлой жизни Ци Мо на полноценный век не тянули, но с того дня, как он полюбил одного человека, он больше не отводил взгляда.
Их первая встреча в прошлом круге перерождения вышла скверной — на каком-то светском рауте.
Ослепленный происхождением и всеобщим подобострастием, Ци Мо вел себя надменно и спесиво. Заметив сидевшего на диване незнакомца, он ощутил, как сердце пропустило удар, но лишь с пренебрежением отмахнулся от этого чувства.
Лениво вскинув подбородок в сторону красивого юноши, он с развязной ухмылкой бросил Ван Хэну:
— Новая игрушка?
Позже, когда чувства выкристаллизовались, он так и не сумел пробиться в поле зрения Сяо Яня.
Сгорая от неразделенной тоски, Ци Мо порой злился на весь свет: да, при первой встрече он повел себя как последний мерзавец, но ведь он хотел все исправить, хотел извиниться, хотел хотя бы просто стать другом! Почему тот не давал ему ни малейшего шанса даже подойти?
Лишь узнав Сяо Яня ближе, он понял: человек, которого он полюбил, всегда был отгорожен от остального мира невидимой, но непроницаемой стеной.
Ци Мо в глазах Сяо Яня оставался не более чем вспыльчивым барчуком. И даже если он позже изменился — с какой стати Сяо Яню было тратить время на то, чтобы разглядеть это? Идя по обочине дороги, кто станет разбираться, как именно распускается дикий цветок? Пусть он хоть трижды красив и благоухает на всю округу — какое до него дело прохожему?
В этой жизни Ци Мо не собирался быть придорожной травой. Он решил стать подсолнухом. Огромным, ярким, притягивающим взгляд с первого мига. Он будет неотрывно следовать за своим солнцем — и солнце просто не сможет его не заметить.
Сяо Янь пообещал подумать пару дней. Ци Мо покинул палату, сгорая от неловкости и сжимая влажные от волнения ладони.
***
Положа руку на сердце, Сяо Янь провел почти двадцать лет в горном уединении, а в зрелые годы сочетал отшельничество с управлением империей. И хотя оборвалась его жизнь в возрасте «без сомнений», по душевному опыту он давно перешагнул рубеж «познания воли Небес».
Пестрый, шумный мир лицедеев совершенно не вязался с его натурой. Однако, согласно памяти Сяо Ланя, в старом кошельке на прикроватной тумбочке лежало ровно одиннадцать с половиной юаней.
Великий наставник мысленно пересчитал эту сумму на мерки своего времени и на мгновение оцепенел.
Никогда за всю свою жизнь он не знал подобной нищеты.
Перед смертью он строго-настрого запретил близким оплакивать его, не вынося лишнего шума. Теперь же наставник готов был взять свои слова назад: он с щемящей тоской вспомнил верных управляющих, заведовавших его поместьями, и министра финансов, которого когда-то доводил до белого каления государственными тратами.
Видимо, за все в этом мире рано или поздно приходится платить сполна.
http://bllate.org/book/20456/4460843
Готово:
