Лэ Гань был родом из обители бессмертных и привык ляпать языком без лишних церемоний. Цзянь Няньбо за время их знакомства успел к этому приноровиться и отчасти его понимал. Но всё же... зачесывать так больно было вовсе не обязательно.
Задетый за живое, Няньбо уже собрался было вставить пару ласковых в ответ, как на пороге лапшичной «Лэганьмянь» появился второй за день покупатель.
Цзянь Няньбо мгновенно нацепил самую приветливую из своих улыбок и шагнул навстречу женщине лет сорока пяти, застывшей в замешательстве у входа:
— Наше заведение специализируется на горячей сухой лапше. Вкусно, сытно и недорого. Не желаете попробовать?
— Да знаю я, — отозвалась та.
В одной руке у неё раскачивался пакет с бабушкиными бисквитными кексами, а в другой — увесистая корзина, доверху забитая редькой да пекинской капустой. От слов Няньбо женщина слегка прищурилась, и лучики морщинок у глаз усыпали её лицо ещё гуще. Посмотрев на грифельную доску, она пробормотала с сочным цзянчэнским акцентом:
— «Лэганьмянь»...
— Всё верно! — подхватил Няньбо. — Наша лапшичная так и называется — «Лэганьмянь».
Женщина озадаченно уставилась на него:
— И чего, Сестра Пан бросила это дело? Отдала лавку вам, шпане зеленой?
В её взгляде проскользнуло нечто весьма двусмысленное, и Няньбо с нарастающим морозцем по коже задумался: уж не засекла ли она их недавнее... чрезмерно тесное сближение с Лэ Ганем? Однако сдаваться он не намеревался и из последних сил попытался завлечь гостью:
— У Сестры Пан возникли семейные дела, и она отошла от дел. Теперь заведением заправляю я. Это по-прежнему лапшичная! Зайдёте, откушаете?
Женщина издала сокрушительный щелчок языком:
— Тьфу ты! У тебя сопляк в лавке прямо вслух орет, что лапшу твою есть невозможно, а ты меня внутрь зазываешь?
И, не дав Няньбо даже рта открыть, пристроила корзину на локте и добавила:
— Мал ещё, да удал, видать — оборзели сопляки!
С этими словами она развернулась и пошагала прочь.
— Вот разживусь первым капиталом, непременно закажу огромную вывеску и большими буквами выведу: «ЛЭГАНЬМЯНЬ», — с упавшим сердцем вернулся в лавку Няньбо, досадуя на весь свет. — И светомузыку поставлю, чтобы эти буквы хреначили двадцать четыре часа в сутки! А химические стаканы для специй к чертям выкину!
Лэ Гань тем временем всё так же хмурился, разглядывая пиалу с лапшой, которую только что пробовал, и качал головой:
— Дело не в вывеске и не в стаканах. Всё дело в лапше.
Няньбо слегка сомневался в себе, но подступил ближе:
— Неужели и впрямь такая дрянь?
На лице Лэ Ганя отразилась вся гамма непередаваемых чувств.
Няньбо на автомате подхватил палочки, которыми только что ел бессмертный, зацепил хорошую порцию лапши и отправил в рот.
— Да нормальная же! — пожёвывая, возразил он. — Обыкновенная горячая сухая лапша. Что тут невкусно-то?
— Братец, а я кто, по-твоему? — Лэ Гань зацепил ногой скамью и подтянул её к себе, чтобы сесть.
— А? — Няньбо аж оторопел: такой строгой, нетерпящей возражений интонации у парня он ещё не слыхал. — Ну... Лэ Гань. Дух-бессмертный. Горячая сухая лапша.
— Вот именно! Ты сам признаешь, что я — Горячая Сухая Лапша, — выговаривал тот чеканно и не торопясь. К его губе прилипла крошечная перинка зеленого лука, забавно подпрыгивавшая при каждом движении губ.
Выглядело это до нелепости мило, так что взгляд Няньбо поневоле прилип к этой зелёной точечке.
— И к чему ты ведешь?
— А к тому, что раз я — сама лапша и обитаю в барьере пиалы, то видел лапшичных больше, чем ты съел мисок за всю жизнь. А стало быть... — Лэ Гань поджал губы в ниточку с видом властного гендиректора и чеканно закончил: — Вся горячая сухая лапша Цзянчэна подвластна мне. И кому, как не мне, знать, хороша она или дурна?
Няньбо покрутил мысль и так и эдак — а ведь не подкопаешься! Логика у этого властного господина бессмертного железобетонная.
Никто в мире не разбирается в горячей сухой лапше лучше Лэ Ганя.
Няньбо отложил палочки и склонился к нему поближе.
Лэ Гань вдруг растерял всю спесь, и его взгляд заметался из стороны в сторону, точно дымок на ветру:
— Ты только не думай, я не вру!
— Господин властный бессмертный, у тебя лук на губе, — сдавленно усмехнулся Няньбо, тут же согнав с лица улыбку и приняв серьезный вид. — А в остальном — излагай, я весь в ней.
Лэ Гань спешно смахнул луковую чешуйку подушечкой большого пальца и вскинул на него глаза:
— Братец, я же знаю, что с деньгами у тебя совсем туго.
— А я тебе разве не говорил не сыпать мне соль на сахар? — недовольно поморщился Няньбо.
Уловив досаду в его голосе, Лэ Гань принялся мягко разъяснять:
— Так я и о другом тебе говорил! Вывеска для нашей «Лэганьмянь» — дело десятое.
Поймав недоуменный взгляд Няньбо, он спросил:
— Вот когда тут заправляла Сестра Пан, разве висела над входом вывеска «Забегаловка Сестры Пан»?
Няньбо на мгновение задумался. Он ходил сюда за лапшой девять лет подряд, но никогда не обращал внимания на такие мелочи. И лишь сейчас осознал: у Сестры Пан действительно не было никакой солидной вывески! Название заведения вместе со всем нехитрым меню ютилось на одном-единственном школьном мелом расписанном бруске.
Лэ Гань принялся загибать пальцы:
— И не только у неё. Возьми «Барбекю у Лао У», «Утиные шейки Цици Ба»... Хоть одно стоящее заведение на этой улице раскрутилось за счёт кричащей вывески?
— Всё держится на сарафанном радио, народ передаёт из уст в уста, — качнул головой Няньбо, невольно проникаясь уважением к проницательности спутника. — На улице Гуанвань держится колоссальный процент постоянников. Взять хотя бы наше место: оба сегодняшних посетителя забрели сюда по старой памяти.
Лэ Гань кивнул:
— Вот именно! Тётка с корзиной первым делом спросила про Сестру Пан — привыкла ходить к ней годами. Какая отсюда мораль? На Гуанваньцзе все эти выкрутасы с показушными вывесками даром никому не нужны. Чем проще обёртка, тем увереннее держится хозяин: сразу видно, что дело держится на мастерстве, а не на понтах.
— Насчёт мастерства — это ты в точку, — вздохнул Няньбо, перед глазами которого тут же всплыла закопчённая дощечка Лао У, где из-за сажи название читалось как «Лао У Огонь-Огонь». — Но возникает закономерный вопрос: наша с тобой «Лэганьмянь» пока ничем подобным похвастаться не может.
Опомнившись, он тут же прикрыл рот ладонью.
С какой это стати он вслед за Лэ Ганем наладился твердить «наша»?
Хотя... если подумать, лавку-то выкупил он, зато имя заведению дал Лэ Гань. Так что считаться их общим делом лапшичная имела полное право.
Лэ Гань, безумно гордый тем, что ему, простому духу, выпал случай утереть нос самому бывшему докторанту и безнаказанно потоптаться по его белым пятнам в матчасти, расплылся в торжествующей улыбке:
— А всё потому, что лапша у тебя — редкая дрянь.
— Слышь, дух лапшичный, — в сердцах махнул рукой Няньбо, сдаваясь. — Мог бы и помягче выражаться.
Лэ Гань снова приподнял палочками слипшийся, остывший ком. Лапша успела потерять всю влагу и упругость, уныло повиснув соплёй, а облепивший её кунжутный соус засох сухими крупинками. Бессмертный скривился от отвращения:
— Жирная, но без сласти, липнет к зубам, сухая да соломенная. Сразу видать — дешёвый полуфабрикат из оптовки. Смерть рецепторам!
Он показал кончик языка и безапелляционно резюмировал:
— С лотка на базаре брал?
Потупив взор, Няньбо лишь тоскливо подумал: «Эх, парень, ты ещё мою собственную стряпню не пробовал — вот где настоящий ад...»
— Хотя, если честно, мне подворачивалась лапша и похуже твоей, — наклонил голову Лэ Гань, уходя в воспоминания. — Я тогда как раз выбрался поглазеть на мир из барьера пиалы. Правда, там случай был особый. Хозяин лавки — бывший военный. Во время сычуаньского землетрясения спасал людей, попал под повторный толчок, и ему завалило ногу. Кость раздробило, пришлось демобилизоваться. Ну он и открыл лапшичную.
— Мужик на инвалидном кресле каждый день сам замешивал да варил лапшу. Народу стало его жалко, повалили толпой поддержать. Так на этой фишке заведение и выехало, а со временем вообще греметь на весь город стало.
Жители Цзянчэна лапшу обожали, а уж поглазеть на какую-нибудь диковину — и подавно любили. Чем ярче интрига, тем охотнее шли «на огонёк». Няньбо в студенческие годы подрабатывал и не раз встречал объявления о поиске «актеров для массовки в очереди»: владельцы заведений платили людям за имитацию ажиотажа, привлекая зевак по принципу «все стоят — и мне надо».
— Да это же чистой воды игра на жалости, — сразу раскусил суть Няньбо. — Хотя мужику и впрямь не сладко пришлось. На таком хайпе не каждый сможет сыграть.
И одновременно с этим Няньбо дивился: этот парень целый день валандался по общежитию, спал да едал, казался набитым дурачком, затерявшимся среди смертных, а поди ж ты — выдает такие финты в вопросах торговли и маркетинга!
Что за чудо-юдо этот дух?
Не успел Няньбо осмыслить это открытие, как Лэ Гань сокрушенно вздохнул:
— Братец, я к чему всё это веду-то... Мы только открылись, постоянных клиентов нет, лапша у тебя несъедобная, а ноги-руки у тебя, слава богу, целы — слезу не вышибешь. И как мы, по-твоему, торговать собираемся?
Няньбо моментально помрачнел:
— Ты нарываешься, да? Приперся сюда специально, чтобы мне душу мотать? Не умеешь нормально разговаривать — лучше вообще рот не разжимай.
Чтобы заглушить нарастающее раздражение, он принялся наводить порядок: сгреб со стола учебник «Основы материаловедения» и собрался убрать его в ящик кассы.
— Ы-ы-ы...
Только он повернулся спиной, как за спиной раздалось всхлипывание.
Няньбо оглянулся и обомлел: по щекам Лэ Ганя ручьем текли слёзы.
— Эй, ты чего? Я же просто сказал, а ты уже разнюнился!
Но Лэ Гань, вместо того чтобы обижаться, вдруг сквозь слёзы расплылся в лукавой ухмылке. Он подставил бумажную пиалу, собирая падающие капли:
— У меня есть гениальный план!
В тот же миг по лавке разлился густой, одурманивающий аромат. Няньбо невольно потянул носом — до боли знакомое благоухание, туманящее разум и лишающее воли.
Убойная сила слёз бессмертного сработала безотказно: не прошло и минуты, как на запах, будто заворожённый, прибрел первый прохожий. Скинув с плеч тяжелый рюкзак, он без лишних слов выложил на стойку три юаня и уставился на варочный котёл такими глазами, словно готов был прыгнуть туда целиком.
В котле лапшичной «Лэганьмянь» наконец-то забурлила первая настоящая работа!
Пусть копейка, но своя. Три юаня — тоже деньги.
Няньбо проварил лапшу, заправил соусом да соленьями и, улучив момент, пока гость не видит, подозвал Лэ Ганя знаком.
Кончиком палочки он аккуратно смахнул со щеки бессмертного капельку слёз, пока та не испарилась, и перенес её прямо на горячую лапшу, после чего передал пиалу покупателю.
Лэ Гань в этот момент вел себя удивительно кротко: стоял не шелохнувшись и давал делать с собой что угодно — вылитый бездомный щёнок, которого засунули в ванну, разве что мокрый хвост за спиной не мотался.
Посетитель — интеллигентного вида парень — пришёл в себя лишь тогда, когда аромат окончательно дурманом забил ноздри. Намотав на палочки внушительный ком, он принялся уплетать угощение за обе щеки.
— Как вам на вкус? — с улыбкой поинтересовался Няньбо, когда пиала опустела за считаные секунды.
Парень измазал кунжутной пастой весь подбородок, а пара капель даже ляпнула на белую рубашку.
— Отпад! — прочавкал он с набитым ртом. — Никаких претензий, вкуснотища нереальная!
Судя по чистому путунхуа и громоздкому рюкзаку за спиной, парень был приезжим командировочным. В отличие от привередливых уроженцев Цзянчэна, чужаки в нюансах местной кухни разбирались слабо и высоких требований к горячей сухой лапше не предъявляли. Но как-никак это была первая сделка, событие историческое, поэтому Няньбо решил провести свой первый в жизни «опрос клиента».
Проглотив последний кусок, парень огляделся в поисках салфеток, но, ничего не найдя, смущенно произнёс:
— Слушай, хозяин, лапша-то отменная, но салфетками заведение обогатить всё-таки стоило бы.
Сестра Пан перед уходом передала весь инвентарь — вплоть до нераспечатанных упаковок одноразовых пиал и палочек, — но вот про салфетки как-то забыла. А у Няньбо из-за полного отсутствия опыта голова до таких мелочей просто не доходила.
Заметив его замешательство, парень сочувственно улыбнулся:
— Ну нельзя же зажимать салфетки только потому, что у тебя тут пальчики оближешь! Что за своенравие?
На дворе стояло начало октября, зной давно спал, но Няньбо от стыда покрылся мелким потом. Отерев лоб, он виновато улыбнулся:
— Тысяча извинений, из головы вылетело! Мы только-только открылись. Если будут какие замечания или пожелания — говорите прямо, всё учтем и исправим!
— Только открылись, а ни скидок, ни акций? Ну ты и оригинал, начальник! — Парень выудил из кармана брюк собственную пачку салфеток, аккуратно отер губы и усмехнулся: — А говоришь интересно. Совсем не по-купечески, скорее как интеллигент. Скромный такой, утонченный.
— Ой, братец, да у тебя глаз-алмаз! Он ведь доктор наук! — тут же вклинился Лэ Гань.
Лэ Гань иногда выдавал гениальные вещи, но когда ляпал не то — у Няньбо мозги закипали.
— Бывший! — прошипел он, осаживая бессмертного. — Лэ Гань, молчи, за умного сойдешь.
Помолчав пару секунд, Няньбо добавил с досадой:
— И прекрати уже каждого встречного-поперечного называть братцем.
Лэ Гань надул губы и приник к самому уху Няньбо, шепнув секретом:
— Ладно... Теперь я буду называть «братцем» только тебя.
— Так вы, получается, просвещенный торговец! — Инвестиционный менеджер, уже подхвативший было рюкзак, удивленно замер. — Я в инвестициях не первый год, но чтобы доктор наук лапшой торговал — вижу впервые!
Если бы у Цзянь Няньбо спросили о его самом заветном желании, он не задумываясь ответил бы: стереть слово «докторант» из своей жизни раз и навсегда. Оно давило на него неподъемным грузом, и каждое упоминание повергало душу в беспросветную тьму.
Слушать это из раза в раз за день было выше его сил, и Няньбо мрачно уставился в пол.
Парень накинул рюкзак на плечи и похлопал его по плечу:
— Доктор-лапшичник, а заведение-то отличное. Ты парень с размахом, далеко пойдешь.
В дни неудач и растерянности даже скромное слово поддержки весит больше золота. Няньбо благодарно кивнул, и в его глазах блеснула влага.
Уже на пороге посетитель обернулся:
— А химические стаканы и учебник по материаловедению — фишка классная! Сразу запоминается.
Когда гость ушел, Лэ Гань, чувствуя, что перегнул палку, тихонько подплыл к Няньбо и виновато произнес:
— Братец... Прости. Не надо было мне лезть. Ты только не сердись, ладно?
— Забей, — отмахнулся Няньбо, глядя вслед первому клиенту.
Он развернулся, чтобы зайти внутрь, но его взгляд зацепился за дощечку с надписью: «Лапшичная "Лэганьмянь"! С открытием!».
— Братец? — Заметив, что Няньбо застыл в глубокой задумчивости, Лэ Гань потянул его за край футболки.
— Есть! — Няньбо сжал кулак и победно выдохнул.
— Что есть?
— Фишка! Хайп! — Глаза Няньбо вспыхнули азартом, а на щеках прорезались ямочки. — Скромность идёт к черту! Продавать личико — тоже не вариант.
— Отныне я, Цзянь Няньбо, буду делать деньги на собственной бесстыдности!
Он подхватил мелок, лежавший на краю доски, и прямо под праздничным лозунгом вывел крупными строгими буквами:
«Чтобы спасти тяжелобольную мать, отчисленный докторант торгует горячей сухой лапшой».
В детстве Няньбо отличался редким прилежанием: пока прочие ребятишки на уроках родной речи писали кое-как, он каллиграфически вырисовывал иероглифы в прописях. Годы тренировок дали о себе знать — штрихи выходили ровными, академичными, безупречно выверенными, под стать его собственному характеру.
Лэ Гань некоторое время склонив голову разглядывал надпись, после чего до него дошел замысел:
— И вот это ты называешь «бесстыдством»?
От усердия челка Няньбо растрепалась; он зачесал её назад, прикрыв высокий лоб и густые брови:
— Это называется рабочая стратегия.
Недавний посетитель ушел, но оставил ему бесценную мудрость: если ты способен с улыбкой принять собственные провалы и выставить напоказ свои слабости, то чужое злословие и насмешки мгновенно теряют всякую силу.
В простонародье — «непрошибаемая наглость».
Лэ Гань тем временем цапнул кусочек розоватого мела, обвёл фразочку «отчисленный докторант» в кружок и пририсовал сбоку наивный цветочек. Серый и розовый мелки гармонировали дивно, невольно притягивая взгляд.
Маленький цветок мило перекликался с сердечком, оставленным на доске прежним Бай Чэном.
Стояла погожая середина осени, однако ветер в Цзянчэне словно взбесился — так и норовил хлестнуть Няньбо прямо по лицу. Взирая на слова «отчисленный докторант», он ощутил резкий укол под ребром, а глаза обжег нестерпимый жар.
— Братец, ты что, плачешь? — повернувшись к нему, ахнул Лэ Гань.
Няньбо промолчал, но молчание лихорадочно выдавало его с потрохами.
Пришлось спешно тереть веки:
— Да нет же... Ветер пыль в глаза надул.
Не успел он договорить, как почувствовал тепло на плече. Опустив взгляд, Няньбо обомлел: Лэ Гань, будто лишившись скелета, всем телом приник к нему, а руки бессмертного уже обвили его шею.
От этого движения ворот футболки Няньбо съехал в сторону, обнажив ключицу и крепкую грудь. Сердце в груди заколотилось как бешеное, заставив мышцы вздыматься при каждом выдохе.
— Ты чего вытворяешь?! — Няньбо от неожиданности опешил, по шее побежали мурашки, и он отпрянул назад: — А ну убери лапы!
Лэ Гань потерял опору и мешком повалился вперёд. Няньбо на автомате поймал его, и в итоге оба сцепились в глупом объятии.
Они оказались ещё ближе, чем прежде: едва не соприкасаясь носами. Рука Лэ Ганя ровно легла Няньбо на грудную клетку.
Прикосновение прохладных пальцев отозвалось в голове Няньбо настоящим пожаром. Он судорожно глотнул воздух, пытаясь стряхнуть дурман нахлынувшего двусмысленного оцепенения.
Но Лэ Гань ничего такого не заметил. Он хлопал ресницами со всей душевной простотой; ладонь его оставалась на чужой груди, а вот вторая рука с озорным упорством обвила шею Няньбо:
— Я... я просто хотел тебе подуть!
И тут же в лицо Няньбо дунуло тёплым ветерком с ароматом кунжутного соуса.
Няньбо хотел было возразить, да слова застряли в горле: объятия бессмертного были удивительно мягкими, а в дуновении его дыхания угадывался пьянящий оттенок сладкого вина.
Голова пошла кругом.
— Эй, ребятишки, вы чем тут занимаетесь?! Торговать думаете или как?
Женщина с корзиной, ушедшая полчаса назад, бесшумно выросла на пороге.
Няньбо в диком смущении отпихнул Лэ Ганя и онемел:
—...
Тётка окинула обнимающуюся парочку весьма красноречивым взглядом, после чего её взор перескочил на обновлённую грифельную доску. Почистив горло, она с трудом перешла на ломаный путунхуа и пораженно переспросила:
— Вы чего, и впрямь ученые? Доктора?
Помня нахлобучку от Няньбо, Лэ Гань не посмел раскрывать рот и осторожно отступил на пару шагов. Зато сам Няньбо, переведя дух, неторопливо объяснил:
— Это я... Я бывший докторант. А это мой двоюродный брат. Семье срочно нужны деньги, вот мы и решили открыть небольшое дело.
Как он ни старался держать фасон, тоска в его голосе проскальзывала с головой.
В ученой среде полноправным доктором тебя назовут лишь после защиты, а врать Няньбо не умел, да и гордиться незаконченной аспирантурой не приходилось. «Докторант-недоучка» — вот его потолок.
— А я-то смотрю — парень вроде интеллигентный, халат этот лабораторный, словно из кино сбежал, на торговца совсем не похож, — проговорила женщина, переступая порог и озираясь. — А у тебя тут, докторант, вишь как чистенько да прибранно! Ладно, давай-ка мне для начала одну миску.
Няньбо не успел и глазом моргнуть, как Лэ Гань, сияя во весь рот, подхватил:
— Сделаем в лучшем виде, сестрица!
Женщина поставила корзину и с улыбкой оглядела юношу:
— Ты чего это меня сестрицей зовешь, малой? Да я тебе в матери гожусь! Если честно, ты мне сынка моего напомнил.
Лэ Гань включил горелку под котлом, и вода мгновенно закипела. Опустив дуршлаг со щелочной лапшой в кипяток, он шутливо возразил:
— Да вы что, скажете тоже! Это вы меня со счетов списываете. Да вам на вид и тридцатника не дашь — какая же вы тётушка? Чистой воды сестрица!
Глаза его сияли, словно звёзды, а на щеках играли милые ямочки, отчего этот комплимент прозвучал с потрясающей искренностью.
От таких слов женщина разнежилась, развязала пакет и выудила оттуда пару бисквитных кексов, протянув их парням. В её взгляде блеснула почти материнская теплота:
— На, утяните по кусочку. В соседней лавке взяла — вывески у них отроду не было, а пекут — пальчики оближешь!
— Ой, спасибо огромное, сестричка! — подхватил Няньбо, моментально освоив курс «Зарабатывай на бесстыдстве» и подливая масла в огонь женского счастья.
Лэ Гань уже вытащил лапшу и, улучив секунду, когда гостья отвлеклась, капнул в пиалу слезинку. По лавке тут же разнёсся пьянящий дух.
— Сестрица, так у нас тоже вывески нет, — Няньбо поставил перед ней дымящуюся лапшу и деликатно поинтересовался: — Вы ведь ушли недавно... Специально вернулись?
Женщина принялась неторопливо со вкусом пожёвывать. По её блаженному лицу казалось, будто перед ней не бедная горячая лапша, а блюдо из императорского меню.
— Ну да, — кивнула она. — Когда тут Пан-цзе сидела, вывески отродясь не водилось. Ей с её мастерством показуха была без надобности. Вот я шла мимо, смотрю — опять доска стоит. И вздумалось мне проверить.
Она вскинула глаза на Няньбо:
— Я ещё подумала: откуда у сопляков такая уверенность? А оказывается, ты у нас доктор наук! И стряпаешь — просто загляденье!
Няньбо за годы учёбы привык с опаской относиться к похвалам, но сейчас от неожиданного комплимента всё же густо покраснел и смущённо улыбнулся:
— А в чём, по-вашему, главный плюс?
Женщина постучала палочками по краю пиалы:
— Кунжутный соус! Сынок, я с первого укуса поняла: соус у вас собственный! К горлу не липнет, густой, плотный, а послевкусие-то какое! Неиначе секретный рецепт храните?
Вспомнив чудодейственные слезы Лэ Ганя, Няньбо мысленно усмехнулся: «Сестрица, в точку палишь!»
— Соус в горячей сухой лапше — это же самая душа! Всё равно что вытянуть победную костяшку в маджонге своими руками: сам вытянул — сам весь куш и забрал! — Женщина расплылась в довольной улыбке, переходя на тон знатока-гастронома: — У прочих-то соус одинаковый, безликий. А у вас — загляденье! Да с таким соусом хоть сырые листья, хоть туалетную бумагу мажь — всё сожрешь и прибавки попросишь!
От такого колоритного сравнения Няньбо не удержался от смешка.
Мелькнули палочки, и от лапши в миске не осталось и следа. Женщина покрутила головой по сторонам:
— Тьфу ты, а салфеток у вас отродясь не водилось?
Глянув на пустой стол, Няньбо виновато развёл руками:
— Простите великодушно, не успели закупить. Я прямо сейчас сбегаю!
— Ладно уж, проехали, — махнула рукой женщина и достала из кармана носовой платок. Отерев губы, она поинтересовалась: — Вы кроме горячей лапши больше ничего не держите?
Няньбо запнулся на мгновение:
— Э-э... да. Только её.
Печальное состояние его кошелька не позволяло расширять ассортимент «Лэганьмянь».
— И правильно! — Неожиданно в её глазах проскользнуло одобрение. Повернувшись к Лэ Ганю у варочного котла, она добавила: — Малой, сваргань-ка мне ещё четыре порции. С собой заберу.
Лэ Гань, только что выключивший горелку, аж заикнулся от неожиданности:
— Ч-четыре?! А у вас... у вас животик не лопнет?
Женщина расхохоталась:
— Чего глаза вытаращил? Я сейчас в маджонг раскидать иду, вот и прихвачу девчатам на пробу!
http://bllate.org/book/20454/4640200
Готово:
