ГЛАВА 22
Бах!
Лоб со скрежетом встретился с кухонным столом — Цзянь Няньбо выскочил из полудрёмы.
Октябрьское солнце, хоть осеннее равноденствие уже миновало, палило безжалостно, слепя даже сквозь плотно сощуренные веки. Потирая затекшей пятернёй пылающее лицо, он взглянул на экран телефона: семь тридцать утра. Снова уткнулся локтями в столешницу, намереваясь прикорнуть ещё минут на десять, но рука поскользнулась — и он едва не снёс аккуратную пирамиду из сырой щелочной лапши.
Обстановка в цзянчэнских лапшичных строилась по одному шаблону: варочный котёл да стол с приправами выставляли прямо у входа — наглядно, просторно и без затей. Лапшичная «Лэганьмянь» исключением не была. Сию минуту выстроенные в ряд подносы с сырыми нитями смахивали на шеренгу молчаливых стражников, бесстрастно напоминавших о том, что его терпение и достоинство находятся на последнем издыхании.
Заготовку он крутил не сам — пришлось брать у поставщиков.
Узнав, что аспирант швырнул на стол заявление об отчислении и вознамерился торговать лапшой аккурат на её бывшем месте, Сестра Пан впала в глубочайшее изумление. Под непрерывное прискорбное бубнение — дескать, ученые умы нынче совсем с катушек съехали — она по дешёвке сбыла ему весь арсенал: тестомес, варочный котёл да пару прессов. И вдобавок от щедрот душевных отсыпала фирменный рецепт щелочного теста.
На словах блюдо казалось проще пареной репы: отварил нити, плеснул кунжутной пасты с острым маслом, сыпнул хрустящих маринованных стручков да редьки — и вуаля! Настоящая мышечная память. Однако за этой обманчивой простотой кроется каторжный труд. Недаром говорят: один миг на сцене стоит десяти лет за кулисами.
Вот только «десятилетний опыт» Цзянь Няньбо лопнул, словно мыльный пузырь при первом же прикосновении.
Он честно пытался подражать Сестре Пан: целую неделю вскакивал в три часа ночи и до седьмого пота мял ком. Увы, тесто то вспухало пышными маньтоу, то расплывалось в непотребную жижу. А когда ему наконец удалось выдать нечто похожее на настоящую лапшу и бросить её в кипяток, избыток щелочи так связал рот вяжущей горечью, что язык едва не свернулся в трубочку.
Договор субаренды уже подписан, день открытия на носу. Сколь бы отчаянно Няньбо ни проклинал собственную горячность, отступать было некуда. Стиснув зубы, он выгреб из закромов последние гроши и выведал у экс-владелицы контакты проверенных поставщиков.
Лапша стоила звонкой монеты, и потерять хоть горсть было бы истинным серпом по сердцу. Няньбо поспешно поправил пошатнувшийся бамбуковый поднос.
Задев плечом уголок, он чуть не уронил на пол тяжелый том — «Основы материаловедения».
Прошел почти месяц с тех пор, как он снял помещение под лапшичную «Лэганьмянь». За это время оформления бумаг и скромнейшего косметического ремонта хватило, чтобы полностью опустошить его кошелек.
Опомнившись, он осознал: денег не осталось даже на вывеску.
Пришлось сэкономить на съёмном жилье. Няньбо перетащил из университетской общаги все свои пожитки, а по ночам сдвигал в зале несколько столов, стелил тюфяк с подушкой и ночевал прямо на рабочем месте.
Благо Сестра Пан в своё время славилась чистоплотностью и обустроила в служебном отсеке отдельную душевую с санузлом. Няньбо с седьмого класса скитался по интернатам: спал на многоярусных нарах, толкался в общей столовой, бегал в нужник на улице... Холодный душ для него — тьфу, мелочи жизни.
«Потерпеть бы хоть месяц, — убеждал он себя. — А там набежит выручка, хватит маме на операцию. Если повезёт, сниму крошечную коморку неподалёку, а уж потом порассуждаю о будущем».
Сплющившись в финансовом типе, он никогда не отличался страстью к накопительству. Но за девять лет в Цзянкэда добро всё же нажилось: два чемодана да четыре баула. Всё это богатство пришлось трижды перевозить на стареньком электроскутере «BMW».
И среди прочего хлама затесался этот самый талмуд — обязательный предмет для кафедры материаловедения.
Двери «Лэганьмянь» стояли распахнутыми настежь. Свежий осенний сквозняк ворвался в гулкий зал и принялся задорно листать пожелтевшие страницы «Основ материаловедения». Загнутые уголки закручивались, скрывая потертые типографские строки; кое-где на бумаге виднелись подозрительные бурые пятна — то ли следы от чая, то ли капли кунжутной пасты.
Уведомление об отчислении пришло ещё тридцатого сентября, перед самыми праздниками. И всё же в последние дни его непреодолимо тянуло полистать конспекты. Едва руки затекали от вымешивания теста, он тянулся к учебнику и жадно перечитывал пару страниц.
Девять лет — от зеленого первокурсника до аспиранта! Годы, полные обид, тупой усталости и метаний. Но теперь, лишившись статуса студента, он вдруг почувствовал щемящую тоску по тем серо-будничным дням.
Наука, походу, и впрямь была его тайной любовью — недаром говорят, что расстояние лишь усиливает чувства.
Сказать было нечего.
Сумма сгоревших затрат обратилась в глухое молчание.
— Эй, хозяин есть? — раздался от входа несмелый женский голос.
Цзянь Няньбо смахнул тоску, запихнул фолиант в выдвижной ящик под кассой и выскочил к дверям:
— Здесь я!
У порога в замешательстве мялась молодая девица. Она уже вознамерилась было дать деру, но, завидев физиономию Няньбо, заметно повеселела:
— Постойте... А разве тут раньше не пышная такая девушка заправляла?
— Владелец сменился, — улыбнулся Няньбо.
От резкого движения полы его белоснежного халата взвились в воздухе. Эту спецовку он спер из лаборатории гальваностегии при переезде — ткань плотная, отстирывается на раз-два. В последние дни он так замотался, что даже не подумал переодеться. Со стороны он смахивал на странный гибрид академического научника и сельского коновала.
Девушка сглотнула слюну:
— Вы... вы тоже горячей лапшой торгуете? А почему свет не горит? Темнотища-то какая.
На ней не было ни грамма косметики: простой однотонный лонгслив да спортивные штаны — типичный вид студентки из ближайших вузов Гуанваня. К такой незамысловатой братии Няньбо питал искреннюю симпатию.
— Экономлю, — со смешком пояснил он, зазывая гостью внутрь. — Зайдёте — сразу включу. Не хотите откушать?
— Да нет, я так, посмотреть... Красавчик, а иероглифы на грифельной доске ты сам писал? До чего выведено красиво! — девушка неловко кашлянула и прищурилась, всматриваясь в глубину зала.
Внезапно её лицо вытянулось, а голос дал трещину:
— Ничего себе у вас заведение... Вы что... приправы в химические стаканы наливаете?!
Няньбо проследил за её ошарашенным взглядом. Возле варочного котла выстроились в ряд мерные цилиндры и термостойкие колбы из боросиликатного стекла. Их он тоже прихватил из лаборатории: вещь добротная, с точной шкалой — наливаешь масло, и рука не дрогнет.
— А, это... Привычка, — пожал он плечами.
— И время уже к восьми утра, а в зале — ни души? — девушка боязливо отступила на полшага и взглянула на запястье.
Увидев её животрепещущий интерес, Няньбо уже приготовился праздновать первую продажу:
— Так я вас и ждал!
Он уже расплылся в радушной улыбке, предвкушая заветные юани, как вдруг девица истошно заверещала на всю улицу:
— Душегубы! Почки режут! Бандиты! — и драпанула так, что только пятки засверкали.
Порыв осеннего ветра крутанул подвешенный над дверью стеклянный колокольчик — дешёвую безделушку за десять юаней, купленную на ночном рынке. Тот меланхолично звякнул, и сквозняк, проскользнув в пустынное помещение, со свистом ударился о дальнюю стену.
Няньбо оглядел свой белейший халат, перевёл взгляд на мерные стаканы и скривился в тоскливой ухмылке:
«Да не душегуб я, честное слово...»
Странное дело: за три дня технического открытия мимо лапшичной прошёл не один десяток прохожих, особенно девушек. Каждая заглядывала, оглядывала интерьер, а затем — точь-в-точь как эта студентка — в ужасе пятилась и давала деру. На лапшичную «Лэганьмянь» словно пало проклятие: семьдесят два часа работы, а выручка — круглый ноль.
Он понимал, почему дамочки клюют на его заведение.
Всё из-за физиономии.
Да только толку от красивой рожи, если её на хлеб не намажешь?
Лиха беда начало — Няньбо знал, на что шёл. Вот только он никак не ожидал, что удержать на плаву общепит окажется сложнее, чем решить знаменитую задачку из «Основ материаловедения» — про гладкий металлический стержень, движущийся в магнитном поле и одновременно генерирующий тепло и ток.
Отдав девять лет зубрежке, он лишь теперь с горькой ясностью осознал: у многих жизненных головоломок в графе «ответ» числится одно-единственное слово.
Сонливость снова сомкнула веки. Уткнувшись подбородком в кулак, он снова провалился в небытие, ритмично клюя носом, будто мёл лбом столешницу.
Ему приснился сон. Будто стоит он на крыше первого корпуса аспирантского общежития. А вокруг кружат фигуры: секретарь партийной ячейки, научный руководитель с неизменной кружкой чая, отец у дымящегося котла, мать на больничной койке перед операцией... и тот самый старший сокурсник, что покончил с собой. Лица чёткие, выразительные, да только ног нет вовсе — висят в воздухе и бесшумно скользят перед глазами.
И в ушах немолкающий гул: «Лучше срубить узел разом», «Вынесем выговор с занесением», «Цзянь Няньбо, пойдём со мной», «Почему у тебя в заведении ни души?» — фразы накладывались одна на другую, словно заупокойное пение на берегах реки Леты.
«Не хочу! Не пойду! Не знаю!» — Няньбо попытался закричать, выплеснуть накопившуюся дрянь, но глотка будто заплыла бетоном. Он рванулся, задел висок кулаком, потерял равновесие и камнем пошёл вниз с крыши.
— Почему у тебя в заведении ни души?
Голос прозвучал совсем близко. Это была не та студентка.
Это Лэ Гань.
У него тембр удивительно приятный — чистый и звонкий, как ветряные колокольчики над дверью: вроде бы рядом, а отзывается где-то в глубине души.
В следующее мгновение Няньбо показалось, что кто-то подхватил его под локоть, остановив безумное падение. Белой птицей он взмыл прямо к густым облакам.
То ли от высотного ветра, то ли от испуга щека немилосердно зачесалась. К нему снова вернулся голос, и Няньбо против воли пролепетал:
— Я не... я ничего не...
— Брат, проснись! Ну же, проснись!
Боль на щеке была самой что ни на есть настоящей. И ощутимой — прикосновения сыпались одно за другим, прохладные, словно льдинки.
Разомкнув веки, Няньбо упёрся взглядом в тонкий палец Лэ Ганя, прицелившийся аккурат в его скулу.
— Я опять отключился? — Сонную одурь как рукой сняло, внутри вспыхнула спонтанная злость. — Лэ Гань, ты что... тыкал в меня?!
— Ну да, — парень беззастенчиво ткнул его пальцем прямо в кончик носа. — У тебя нос такой розовый стал. Милота!
Цзянь Няньбо опешил:
— Чтобы разбудить человека, есть куча других способов. Не обязательно распускать руки.
— Да я испугался, что ты сейчас лбом в стол впечатаешься, — Лэ Гань виновато поджал губы и смущённо добавил: — Брат, ты уж извини.
Над дверью тикнул стеклянный язычок, и вместе с тёплым дыханием Лэ Ганя на лицо Няньбо опустилась тишина.
Всё раздражение от этого тихого «извини» мгновенно испарилось.
Няньбо уставился на него во все глаза. Прошло не так много времени, но юноша едва заметно изменился: короткий ежик волос слегка отрос. С такой причёской он выглядел по-детски мило, а глубокий бронзовый загар придавал облику свежесть и задор.
Горло Няньбо пересохло, словно забитое песком, голос прозвучал сипло:
— Ты чего пришёл?
— Проведать тебя, — пожал плечами Лэ Гань. — Брат, ты чего так исхудал-то? Второй подбородок пропал, щеки ввалились...
Няньбо и сам чувствовал, что превратился в тень. Он потрогал горящую щеку и буркнул:
— Я же велел тебе сидеть в университете вместе с Цзян Сяобо! Зачем припёрся? Напрасный труд.
Пронеслось в голове: «С чего это я перед ним разжеманничался?»
— В университете скучно, хотел помочь тебе хоть чем-то, — Лэ Гань виновато помял ладони, понизив голос. — Я же знаю, ты из-за меня... Если бы не заступился за меня тогда и не ввязался в драку, не оказался бы в этой глуши.
Сердце Няньбо болезненно сжалось. Горячая волна прокатилась от щек к самым кончикам ушей. И всё же он сдержал порыв и отрезал:
— Сколько повторять? Дело не в тебе. Я бы всё равно ушёл из аспирантуры.
Лэ Гань не заметил его смущения. В его чистых глазах мелькнула смесь детской наивности и замешательства:
— И всё-таки... сейчас ведь самый разгар завтрака. Почему в заведении пусто?
Узнав при первой встрече, что лапшичная будет называться «Лэганьмянь», Лэ Гань обомлел. Он никак не ожидал, что Цзянь Няньбо настолько зациклится на его имени.
— Не бери в голову. Не у меня одного дела из рук вон плохи, — Няньбо кивнул на заведение наискосок через улицу. — Возьми хотя бы «Цифровой салон 27». Тоже прикрыли лавочку.
Лэ Гань проследил за его взглядом. Массивные металлические жалюзи были наглухо опущены, а вывеска «Эрци» исчезла без следа.
— А? Что случилось с Бессмертным Боссом?
— Не знаю, — нахмурился Няньбо. — Дядюшка лишь обронил, что возникли дела дома, и съехал в родную деревню. Когда вернётся — бог весть.
Няньбо замялся, а затем тихо добавил:
— А ведь дядюшка — человек непростой. У него что, и впрямь есть духовные техники?
— Есть, — Лэ Гань развернулся к столу, его голос внезапно утратил привычную дурашливость и прозвучал поразительно серьёзно. — Но он ни за что не признается. Такое чувство, будто он намеренно избегает нас.
На следующий же день после подписания договора субаренды «Цифровой салон 27» заколотил окна. Няньбо пытался дозвониться до старца, но трубка отзывалась лишь мёртвыми гудками. На сообщения тот ответил сухо и кратко:
[Семейные обстоятельства. Просьба не беспокоить]
Казалось бы, если человек уехал по делам, заведение должно вернуться к жизни по его возвращении. Но железные ворота стояли незыблемо, а на фасаде даже не появилось банального объявления «Сдаётся в аренду».
Ещё страннее история вышла с деньгами. Няньбо строго по договору перевёл аванс за три месяца на карту дядюшки — ровно четыре с половиной тысячи юаней. Но уже через час пришло уведомление от банка: «Ошибка реквизитов, транзакция отменена, средства возвращены на счёт».
Эти случайно вернувшиеся деньги стали для него истинным спасением: именно на них он закупил первую партию щелочной лапши, соусов и солений.
Пока Няньбо предавался воспоминаниям, со стороны плиты раздалось громкое фырканье.
— Тьфу-тьфу-тьфу! И этим вы собираетесь кормить юного бессмертного?!
Оказалось, Лэ Гань без спроса щелкнул тумблером варочного котла и уже успел забросить горсть лапши в кипяток. Выудив палочками пару нитей, он отправил их в рот, а затем макнул палец в банку с кунжутной пастой.
— Что, совсем невкусно? — Няньбо взвился со стула и резко обернулся к нему.
Из-за стремительного рывка они оказались буквально вплотную. Разница в росте сыграла свою роль: кончик носа Няньбо ткнулся аккурат в лоб юноши.
Он отчётливо уловил мягкий, сшибающий с ног аромат кунжута, исходящий от волос Лэ Ганя.
Смутившись, Няньбо потер переносицу и переспросил уже с ледяным покровом тревоги в голосе:
— Отвратительно, да?
Его можно было понять: от вкуса этой лапши зависела судьба заведения, а главное — операция матери.
От такой неожиданной близости Лэ Гань инстинктивно зажмурился, сморщив носик. Лишь спустя пару секунд он осторожно приоткрыл один глаз и, подбирая слова, выговорил:
— Ну... как бы сказать... Ни сказать, что вкусно, ни сказать, что совсем дрянь.
Няньбо изогнул бровь:
— В смысле?
— В смысле — редкая отрава!
http://bllate.org/book/20454/4633058
Готово:
