На следующий день в Императорском кабинете досчитались одного человека.
Поначалу Император Чэнсин не придал этому значения, списав всё на банальное недомогание Чу Яня. Однако утро миновало, а из павильона Великого князя Ань так никто и не явился с докладом.
Отложил государь государственные бумаги и окликнул Чу Жуя:
— Пошли. Посмотрим, какую глупость опять выкинул твой старший брат.
Прибыли они во двор бокового павильона и застали любопытную картину: Чу Янь во главе вереницы дворцовых слуг увлеченно смахивал пыль и мастерил для Шестой принцессы качели.
Стоило раздаться возгласу о прибытии государя, как шумный двор вмиг затих. Шестая принцесса мгновенно юркнула за спину старшего брата и склонилась в поклоне вместе с ним.
— Надо же, — удивился Император Чэнсин. — С каких это пор Сяо Лю так липнет к тебе?
Шестая принцесса росла застенчивой, дичилась людей и избегала общения со всеми, кроме венценосных супругов да собственной кормилицы. Едва ли она помнила родную мать — Добродетельную супругу, покинувшую этот мир много лет назад. Поскольку у Императрицы собственных дочерей не водилось, она взяла сироту под свое крыло и воспитывала во Дворце Фениксовой Статности как родную. При жизни её мать особыми милостями не пользовалась, да и сама малышка ветреным нравом не отличалась, однако государь свято чтил статус законных детей. И девочка, усыновленная императрицей, автоматически приобрела в его глазах особую ценность.
— Быть может, всё дело в том, что её старший брат хорош собой? — беспечно отозвался Чу Янь.
Император усмехнулся:
— Так ты прогуливаешь занятия в кабинете ради этой детской забавы?
— Сыновне провинился, — не стал оправдываться Чу Янь.
— Думаешь, раз признал вину, так и наказания избежишь? — Государь мгновенно напустил на себя суровость. — Перепиши все пройденные статьи по десять раз.
— Синьцин, принеси свитки, что я переписывал вчера, — предусмотрительно отозвался Чу Янь. Он прекрасно знал эту привычку отца судить его как дитя. — Вчера до зари трудился. Только не думал, что Августейший отец ограничится десятком раз — намял даже с запасом. Извольте взглянуть.
Император Чэнсин лишь дар речи потерял. Всякое желание устраивать разнос у него отпало. Бегло пролистав иероглифы, он бросил свитки обратно слуге:
— Ну, колись. Опять нравы показываешь? Чем на этот раз недоволен?
Прежде государь и представить не мог, насколько изощренным может быть характер его старшего отпрыска.
— Вовсе нет, — вздохнул Чу Янь, скромно опустив взор. — Сыновне лишь недоволен собой.
Император насупился, ничего не понимая. Чу Янь поджал губы и умолк, а вот стоявший за его спиной Чоушэн принял до того мученический вид, будто умолял спросить его.
— Чоушэн, говори ты, — окликнул его государь, узнав пажа.
Слуга с трепетом пал на колени.
***
Спустя время, уже в покоях.
Получив незаметный кивок от господина, Чоушэн наконец осмелился заговорить:
— Докладываю Его Величеству... Прошлой ночью вы изволили прислать дворцовых девиц...
Император бровью не повел, про себя думая: «Подумаешь, позаботился об оставлении потомства! Неужто он из-за экой малости смеет проявлять строптивость?»
Однако евнух вытянул шею и сбивчиво продолжил:
— Великий князь Ань вознамерился с благодарностью принять государскую милость и в ту же ночь исполнить долг... Да вот только тело его за долгие годы невзгод изрядно ослабло...
Слуга сглотнул слюну, не смея поднять головы под тяжелым, давящим взглядом владыки:
— И... многие вещи задерживаются. Доселе с Его Высочеством не случалось... ночных излияний... А потому и прошлой ночью... ничего не вышло.
В комнате воцарилась гробовая тишина.
Евнух Лян почти уткнулся носом в грудь, истово желая провалиться сквозь землю. Отсутствие ночных семяизвержений само по себе ещё ни о чём не говорило, однако то, с каким трепетом слуга облёк это в иносказательную форму, наводило на самые плачевные мысли.
Уголок губ императора дернулся. Сохраняя последние остатки хладнокровия, он процедил Ляну:
— Лекаря. Живо.
Прибыл тот самый лекарь, что врачевал княжича в последнее время. Приложив пальцы к запястью Чу Яня, он долго сокрушенно вздыхал, а после... удрученно покрутил головой.
Император Чэнсин едва сам не лишился чувств.
К счастью, придворный эскулап тут же поспешил добавить:
— Ваше Величество, телесные силы Великого князя Ань действительно истощены, оттого он доселе сохраняет девственность. Впрочем, сие вовсе не означает полного бессилия в будущем. Князь развивался медленнее сверстников, расцвет его мужества наступит позже. Ныне требуется лишь истовое врачевание да покой. А уж каков окажется плод — покажет время.
Император облегченно выдохнул, хотя на лице его все еще читалась глубокая досада:
— Так какого черта ты головой махал?!
Узнав, что старший сын не потерян для рода, государь сменил гнев на милость и велел немедленно набросать снадобья.
— Всякое лекарство есть яд, — возразил врач. — Я выпишу снадобье на семь дней, а после лучше перейти на целебную стряпню.
— Найти правильные рецепты и передать на кухню, — распорядился император.
Когда суета улеглась и слуги рассредоточились, в проеме двери показалась кругленькая головка Шестой принцессы.
— Сяо Тао-эр, что ты там прячешься? Подойди к отцу... — мазнул рукой государь, подзывая малышку.
Он усадил дочь под бок, ласково обнял за хрупкие плечики и спросил:
— Что же ты сегодня у старшего брата застряла?
Голосок у принцессы был тихий, кроткий, вызывающий непреодолимое желание защитить:
— Старший брат сшил мне лошадку.
Девочка гордо подняла свою игрушку. То была невзрачная тряпичная лошадка, набитая хлопком, с двумя большими пуговицами вместо глаз. Как раз по размеру для детских ручонок.
Император потянулся поближе разглядеть поделку, но дочка тут же сжала локти.
— Всего лишь тряпичная кукла, — улыбнулся правитель. — У Августейшего отца есть настоящие жеребята, выберешь себе любого.
— Но я не умею ездить верхом, — тихонько прошептала принцесса, еще сильнее прижимая игрушку к груди. — И обнять живую лошадь не смогу.
— Тогда велю слугам наделать тебе целую гору таких тряпиц. Не только лошадей — кого захочешь!
Малышка заколебалась:
— Но эту... сшил сам старший брат.
Государь обомлел и перевел взгляд на старшего сына:
— Сам сшил?
— В былые годы Управление императорских ремесел нередко забывало про мое платье, — безмятежно кивнул Чу Янь. — Когда наряды становились малы, Синьцин выпрашивал обрезки ткани и пытался чинить. Да только руки у него не из того места росли. Вот я и выучился сам.
На самом деле Синьцин штифтовал вполне сносно. Просто в те времена безумный принц не давал никому покоя: стоило упустить его из виду, как он растворялся во дворцовых переходах. Но если занять его рукоделием, он затихал. Вот преданный слуга и выучил его иголке с ниткой.
Чу Янь сшил лошадку по памяти тела. Ему нельзя было оговариваться, будто слуга заставлял принца штопать собственное ворье, иначе парню не сносить головы.
Император молчал. Спокойный, безразличный тон сына резанул по сердцу. В груди государя созрела острая, колючая жалость: тринадцать лет лишений едва не погубили драгоценное чадо.
— Выпить чашу горечи до дна, чтобы дождаться ясного неба... Возможно, испытания лишь закалили тебя, — тихо промолвил он.
— Ваша правда, Августейший отец.
— И все же рукоделие — дело челяди, — строго добавил император.
Великому князю не подобает ковырять иглой — курам на смех.
Чу Янь сдержанно улыбнулся и склонил голову.
***
Гроза миновала.
Еще вчера, когда государь завел речь о наследниках, Чу Янь ощутил тревожный укол. Одно дело — забота о женитьбе сына (тогда логичнее было бы начать с подбора главной супруги и наложниц), и совсем другое — прямые расспросы о продолжении рода. Император Чэнсин углядел в старшем сыне скрытый потенциал и взвалил на него ожидания раньше времени.
Чу Янь вовсе не горел желанием превращаться в мишень для остальных братьев. Ему требовался надежный щит, потому он и подкупил лекаря, разыграв этот спектакль. Видавший виды эскулап сперва обомлел от подобной сумасбродной просьбы — навлекать на себя навет в мужском бессилии! К счастью, Чу Янь велел лишь намекнуть на необходимость длительного восстановления, не ставя окончательного креста.
Теперь, пока император не убедится в его полном выздоровлении, о чрезмерных милостях и высоких постах можно забыть. Государь не станет прилюдно хвалить его перед двором и прочими принцами. Чу Янь вернул себе контроль над ситуацией и мог двигаться в собственном темпе, не опасаясь быть сметенным вихрем дворцовых интриг.
Заодно удалось с виртуозной точностью сыграть на отцовской вине. Попробуй он напрямую упрекнуть императора за тринадцать лет запустения — вызвал бы лишь глухое раздражение. Но вот экая "непроизвольная" демонстрация пережитых лишений разила наповал. Чем меньше Чу Янь напрашивался на жалость, тем глубже въедалось в душу государя чувство вины, заставляя его проявлять всё большую отцовскую нежность.
Перед уходом император заикнулся было о заданиях, но быстро выяснил, что Чу Янь давно изучил предложенные труды самостоятельно.
Сын обладал не просто острым умом, но и поразительной самодисциплиной, на голову превосходя прочую венценосную детвору, искавшую лишь повод отлынивать от учебы. «Неужели годы лишений научили его так ценить каждый дарованный миг?» — с тоской думал государь, снова наливаясь глухой яростью к покойному Великому князю Дуаню. Ему страстно захотелось выкопать предателя из земли и высечь его хладный труп плетьми. Не случись той трагедии, какою гордостью династии стал бы его А-Янь!
В итоге император отказался от жестких рамок, составил лишь список рекомендуемых фолиантов и разрешил брать любые рукописи из Императорской библиотеки. Даже ежедневное присутствие в Императорском кабинете перестало быть обязательным — достаточно было появляться пред очи государя раз в пять дней для проверки успехов.
На следующий день во дворец Великого князя Ань доставили отборные шелка из дани. Мастерицы из Управления императорских ремесел долго снимали мерки да подбирали узоры. Затем из Дворца Фениксовой Статности прибыли подношения — изысканные укрепляющие кушанья, подаваемые в богато украшенных сосудах. Даже обстановку в боковом павильоне сменили, сделав покои гораздо теплее и уютнее.
Вдобавок Чу Яню приставили наставника по воинским искусствам. Наставник не имел права входить во внутренние покои, потому заниматься надлежало на плацу неподалеку от Восточного дворца.
Словом, крошечная выходка принесла принцу невероятные плоды.
***
В первый день занятий Император Чэнсин лично пожаловал на плац.
В детстве Чу Янь был лишен физической закалки: для внутренних искусств у него не хватало задела, а жестокая муштра внешних стилей могла окончательно подорвать и без того немощное тело. Посему государь не ждал великих свершений — лишь бы выучил пару приемов для самообороны да укрепления духа.
Простояв полчаса в стойке «всадника», Чу Янь перешел к оздоровительному комплексу кулачного боя под началом гвардейца Ван Чэ. Простые движения принц схватывал на лету. Стоило наставнику указать на огрехи, как Чу Янь тут же исправлялся, вырисовывая идеальные формы. Император смотрел на это с гордой радостью и одновременно с жгучей горечью: экую драгоценность губили годы бездействия!
От засилья лечебных отваров Чу Яня одолевала одышка. Через час тренировки он покрылся липким потом.
Государь шагнул вперед, намереваясь лично утереть лоб сыну платком. Чу Янь инстинктивно отпрянул, но, спохватившись, спешно сгладил неловкость:
— Августейший отец, я сам... Мне ведь уже пожалован титул Великого князя, не гоже...
— Титул тебе дал я! — фыркнул император. — И заботиться о сыне буду столько, сколько пожелаю, невзирая на лета.
Пришлось подставить лоб под заботливые руки.
— Полно, — промолвил император, разглядывая бледное, бескровное лицо сына. — На сегодня довольно. Не ровняйся на прочих принцев. Тело твое еще слабо, набирайся сил постепенно.
— Со мной всё в порядке, — Чу Янь подошел к стойке с оружием и тронул холодную сталь. — Я хотел бы испробовать и это.
— Ого! В генералы метишь? — шутливо поддел его император, точно несмышленого ребенка.
«Вовсе нет, — мысленно ухмыльнулся Чу Янь. — Просто если кто-то из ваших сыновей решит отправить меня на тот свет, я бы хотел иметь шансы отбиться».
Наяву же он лишь кротко улыбнулся:
— Сыну не достает таланта стать великим воином. Но разучить пару боевых стоек было бы неплохо — выглядит весьма внушительно.
Прочие принцы, даже если врали сквозь зубы, рассыпались бы в пышных клятвах: «Мечтаю защищать рубежи нашей державы!», «Хочу прославить имя отца!», «Готов сложить голову за покой подданных!». А этот заявил прямо: «Выглядит внушительно».
Император Чэнсин не сдержал смешка. Сняв с оружейной стойки тяжелый лук, он протянул его сыну:
— Ну-ка испробуй. Посмотрим, насколько внушительно ты будешь смотреться.
Натяжение этого лука составляло целых три пуда — один дань. Увидев его сегодня, император вспомнил, как в далеком детстве малыш А-Янь отличался необычайной физической силой. Наслушавшись сказок о великих полководцах, легко натягивавших одноданьные луки, пятилетний мальчуган затребовал себе точно такой же. Разумеется, натянуть его ребенок так и не смог, даже упершись ногами.
Император думал, что Чу Янь не сдвинет тетиву и на вершок, смешно стиснув зубы от усердия, и государь получит повод добродушно пожурить сына. Но в глубине души все же теплилась смутная надежда.
Чу Янь окинул оружие внимательным взглядом и под руководством гвардейца Ван Чэ принял боевую стойку.
Пальцы сомкнулись на тетиве. Со стороны казалось, будто движется он без малейшего усилия. Сначала тетива поддалась на половину своего хода, затем принц едва заметно сжал челюсти — и деревянный рог изогнулся в дугу. Лук был натянут полностью.
Чу Янь сдвинул брови, сохраняя суровое, сосредоточенное выражение лица, лишь коварная бледность выдавала чудовищное напряжение.
Спустя тринадцать долгих, тернистых лет детская мечта, которую никто не принимал всерьез, исполнилась.
На плацу воцарилась звенящая тишина.
Силы принца иссякли. Лицо его наконец исказилось от боли, а из горла вырвался хриплый возглас:
— А... Августейший отец...
Император опомнился, кинулся вперед и перехватил тетиву:
— Легче, легче... Плавно отпускай...
Швырнув лук на траву, император взглянул на изможденное лицо сына, и пред ним на миг возник тот самый пятилетний карапуз. Ему показалось, будто он снова подбрасывает малыша к небу под веселый, беззаботный детский хохот.
— А каков вес у этого лука? — спросил Чу Янь, растирая затекшие, покрасневшие пальцы.
— Один дань, — ответил император.
— Надо же, целая дань... Немудрено... — Чу Янь застыл и медленно повернул голову. — Что? Один дань?!
Не зная, радоваться или скорбеть, император с чувством похлопал его по плечу:
— Когда тебе было пять лет, мы зашли в конюшни. Тебе приглянулся жеребец, да вот только состроил он строптивый нрав и отказался идти. А ты взял и уволок его за собой на десяток шагов! Владыка Небесный смилостивился над моим сыном и не отобрал у тебя эту богатырскую силу.
Чу Янь лишился дара речи.
«Теперь понятно, отчего безумный принц, будучи тощим и забитым, никогда не проигрывал слугам в драках за еду... У парня от природы был недюжинный дар!»
Что ж, тем лучше. У прежнего хозяина тела имелась невероятная сила, а у него самого — развитый ум. Стоит подлечить здоровье — и получится совершенный боец, сильный и в слове, и в деле.
Бедный ребенок покинул этот мир, но оставил после себя столь драгоценное наследие.
В душе Чу Яня зародилась светлая, тихая мысль:
«Маленький глупец... Хочешь, чтобы наше имя вписали в летописи? Мы сделаем это вместе».
http://bllate.org/book/20453/2108637
Готово:
