Готовый переклад Transmigration Era of the Beastmen / Эпоха переселения: Мир зверолюдей: Розділ 5

Солнце уже зашло за горизонт, и поселение озарилось сполохами костров. Во многих жилищах сородичи ужинали или уже закончили трапезу. Вечерний патруль совершал обход по периметру; заметив нас с Ло Лэем, воины то и дело приветливо окликали его. В кругу охотников, с которыми он ежедневно делил опасности, Ло Лэй казался вполне душевным и открытым. Насколько же проще складывались бы его отношения с самками, проявляй он к ним хотя бы малую долю той дружелюбности, что приберегал для самцов, — те бы его так не страшились.

Едва Ло Лэй опустился у очага, как пожаловал матушка А-Мэн. Прослышав, что сын всё ещё у меня, он пришёл позвать его к ужину. Как раз к этому моменту я закончил стряпню: в глубоком глиняном горшке аппетитно булькал насыщенный бульон из двух диких птиц. Я предложил А-Мэн остаться и разделить с нами трапезу — самки едят куда меньше самцов, так что угощения заведомо хватало на всех.

Матушка А-Мэн поначалу смутился, но, переведя взгляд с Ло Лэя на меня, всё же согласился, пообещав лишь предупредить старого вождя.

Из дальнего угла я достал две небольшие деревянные пиалы, за пару прошлых дней вытесанные долотом, и глубокую миску под похлебку. Зачерпнув бульон самодельной резной поварёшкой, я принялся разливать еду.

К возвращению А-Мэн на столе уже паровали три щедрые порции с сочным птичьим мясом, в каждую из которых я заботливо вложил по небольшой деревянной ложке. Густой, соблазнительный аромат дичи явно пробудил у него аппетит. Обычно в племени не мудрствовали лукаво и попросту запекали туши на колах над огнём — глиняная посуда в наших краях оставалась редкой роскошью.

Племя не знало гончарного дела. Единственную глиняную крынку да глубокий таз для нашей семьи в своё время выменял отец А-Но у племени, жившего выше по течению реки, отдав за них шесть костяных ножей и два каменных топора — он был умелым косторезом и оружейником. Прежде сородичи уже пробовали вареное мясо, но стряпня выходила безвкусной и не находила отклика.

Не ведаю, чью именно тушу они пытались варить тогда, но моя дичь удалась на славу: длительное томление на сильном огне размягчило волокна до нежности, а имбирь полностью отбил тяжелый дикий душок. Хотя из приправ под рукой имелась лишь соль, навар получился на редкость богатым и наваристым.

Ло Лэй, судя по всему, изголодался за день. Не успел я растерзать и первого кусочка, как его миска опустела. Заметив это, я быстро поддел парой свежевытесанных длинных палочек два подрумянившихся ломтя, томившихся на камнях у самого пламени, и переложил ему, а взамен отправил доходить пару полусырых кусков.

Ло Лэй лишь вскинул на меня молчаливый взгляд, но не успел притронуться к еде, как матушка А-Мэн, с улыбкой наблюдавший, как я ловко орудую ложкой, не удержался и тихонько рассмеялся.

От этого смешка я густо покраснел и отдернул руки. Тяжёлая аура Ло Лэя вокруг нас заметно плотнела.

Впрочем, его родителя ничуть не смутило напряжение сына. Протянув мне пустую посуду, он с улыбкой произнёс:

— А-Но, у меня тоже всё пусто.

Я удивлённо вскинул голову. Не успел я и с места сдвинуться, как Ло Лэй подался вперёд и теми самыми палочками переложил одну из своих порций в пиалу А-Мэн, после чего как ни в чём не бывало вернулся к костру, переворачивая шипящее на раскалённых камнях мясо.

Матушка А-Мэн прищурился от удовольствия и, сияя улыбкой, принялся за сочный кусок.

Далее матушка А-Мэн с сочувствием заметил, что самец с чистой звероформой, обратившись зверем, способен сглодать за раз пудов эдак пять сырого мяса.

Далее матушка А-Мэн с сочувствием заметила, что Ло Лэю приходится совсем несладко: прежде в семье он едва наедался на две трети, а теперь, став вождём, бережёт сородичей и снова перебивается вполсыта. Если не найдёт себе заботливую самку, так и промучается всю жизнь полуголодным. То ли дело самки — пару цзиней сжевал и сыт на весь день. Жаль только, сам он не произвел на свет ни одной самки, а выкормил двоих прожорливых самцов, да ещё и старый вождь на шее сидит — попробуй прокорми такую орду.

От его слов у меня мурашки побежали по коже: ничего себе «нетребовательные» самки, сжирающие по три цзиня за раз! Впрочем, я лишь лишний раз убедился, насколько разумно поступил, приготовив сегодня так много. Ло Лэй снова метнул на родителя мрачный взгляд, но тот лишь небрежно пожал плечами и продолжил уплетать угощение.

Благодаря медовой глазури мясо вышло на редкость аппетитным. Когда подоспела вторая порция, матушка А-Мэн с удовольствием угостился ещё одним куском. К тому времени я допил похлебку и доел свой ломоть, а Ло Лэй взялся за румяную тушку кролика. Третья порция сочных ломтей полностью досталась ему, а в завершение ужина каждый съел по печёному клубню сладкого картофеля.

В горшке ещё оставалось немного тушёного мяса с бульонным наваром. Я хотел предложить Ло Лэю доесть всё, но тот то ли постеснялся, то ли впрямь насытился. Зато матушка А-Мэн заявил, что впервые пробует столь дивное кушанье, и спросил, нельзя ли унести остаток вождю. От такой похвалы мне стало неловко, вот только подходящей посуды в доме больше не имелось.

А-Мэн порывался забрать пиалу, из которой ел Ло Лэй, нахваливая её необычный вид, но под ледяным, не выражающим ни единой эмоции взглядом сына быстро отступился и согласился взять свою собственную.

Я понимал, что оставлять похлебку на ночь всё равно рискованно — испортится. Потому просто предложил ему забрать весь глиняный горшок, а вернуть уже потом, когда старый вождь поужинает. А-Мэн просиял от радости, но пиалу всё же прихватил с собой — хвастаться перед мужем. Посуду я вытесал сам, да и в запасе оставалась ещё парочка, так что я без сожалений подарил её, вложив внутрь два запечённых в золе клубня. Довольный А-Мэн бережно подхватил горшок и поспешил к себе.

Из трёх цзи мяса, доставшихся мне при разделе, и четырёх цзи, принесённых Ло Лэем, мы уговорили около шести. Сам Ло Лэй срубил четыре цзи запечённых ломтей, пару цзи птицы, упитанную тушку кролика весом в пять цзи без шкуры и потрохов, да ещё и пару клубней на десерт. Запас калорий он получил приличный, растягивать желудок дальше явно не стоило.

На дне каменного таза оставалось чуть больше цзи просоленной вырезки, которую я подвесил над очагом. Ло Лэй не спешил уходить: поставив свою пиалу подле себя, он подбросил пару поленьев в огонь. По традиции, пламя в очаге поддерживали до самого сна, подкидывая дрова перед тем, как лечь, чтобы костёр догорал уже сам собой.

Заметив, что он занят огнём, я шагнул забрать его пиалу для мытья. Но не успел я протянуть руку, как Ло Лэй перехватил посудину, выхватил костяной нож и ловкими движениями вырезал на дереве витиеватый знак — точь-в-точь такой же, как у него на плече.

Здешние самцы по достижении зрелости наносили на тело личную метку, объявляя о своём статусе. Этот же знак они высекали на пологе своего жилища или на личных вещах, обозначая право собственности. А после брачного ритуала точно такую же метку выбивали на руке избранной самки.

Я сдержал смешок, качнул головой и направился за своей посудой, бросив через плечо:

— Забирай, это тебе.

Ло Лэй вернул пиалу мне в руки и произнёс:

— Я умею только жарить на костре. У тебя выходит вкуснее.

«Если у меня выходит вкуснее, значит ли это, что ты собираешься питаться у меня постоянно, а эту миску метишь как свою личную?» — прочёл я в его твердом взгляде. Прежде чем я успел сказать хоть слово, самец развернулся и вышел прочь, даже не взглянув на оставленную в углу кучу свежего мяса.

Когда матушка А-Мэн вернулся с пустым горшком, его взгляд искрился двусмысленным намёком. Но мне было не до расспросов: я был занят обработкой добычи, оставленной Ло Лэем. Когда я попытался догнать его, самец уже растворился в ночной тьме. У его жилища воины патруля сообщили, что Ло Лэй отправился на ночной обход — он делал это каждый вечер, а когда возвращается, никто не ведает.

Разбираться с этой горой сырого мяса не хотелось, но дать ему сгнить было бы преступлением. Пришлось вздохнуть и усердно приняться за работу: промыть туши, соскоблить слой соляной пудры, щедро натереть чистой солью и уложить пласты в каменное корыто. Моя доброта определённо выходила мне боком.

***

На следующий день я поднялся на рассвете, толком не выспавшись. Охотники уходили на промысел ни свет ни заря, и я панически боялся пропустить Ло Лэя — не отправлять же его в лес на голодный желудок.

Временами я поражался собственной нелепой гиперопеке. Раньше вечно переживал за чужие дела, теперь вот изводился, как бы Ло Лэй не ушёл голодным. Откуда только берётся эта гиперответственность? Ругая свою нелёгкую долю, я всё же принялся разводить очаг.

Завтракать с утра пораньше жирным мясом — идея так себе, но выбора не приходилось. Разведя огонь, я подрумянил вчерашние остатки мяса и отложил их в миску. Затем отрезал добрую половину от принесённой Ло Лэем туши, нарезал и обжарил над углями. Готовую стряпню я уложил в глубокую деревянную посудину, из бамбукового колена соорудил удобную флягу, наполнив её кипячёной водой, плотно закупорил горлышко затычкой из отваренных листьев и обернул мягкой замшей. Захватив пару запечённых в золе клубней, я поспешил к жилищу Ло Лэя. Глядя на деревянную миску в своих руках, я едва не плакал — и надо же быть таким послушным...

Замрев у входа, я увидел Ло Лэя, возвращавшегося от ручья после утреннего умывания в компании Ло Ле и пары воинов из ночного дозора.

Заметив меня у своего жилища, самец заметно прибавил ход, легко оставив спутников позади. В его глазах, когда он подошёл вплотную, мелькнула едва уловимая теплота — или мне это просто померещилось спросонья.

Передав ему тяжелую миску с мясом, печёные клубни и бамбуковую флягу, я вознамерился уйти, но подоспевшие сородичи перекрыли путь, и мне пришлось остаться и выдавить вежливую улыбку.

Ло Лэй почему-то насупился, увлёк меня внутрь и заставил остаться. Впрочем, задерживаться снаружи мне и самому не хотелось — за спиной уже гремел хохот патрульных, подшучивавших над ревнивым нравом и собственническими повадками вождя, который даже показать свою самку сородичам опасается.

Утренний ветерок показался мне неожиданно зябким — видать, легкая шкура плохо защищала от холода.

Перед самым выходом на охоту Ло Лэй заскочил ко мне, отдал мытую пиалу, набрал свежей воды и небрежно бросил на стол увесистый кусок сотового воска.

Я просиял. В прошлый раз, пытаясь добыть немного мёда в роще, я долго дымил под диким ульем, перепугав А-Мэн — тот решил, что я затеял пожар, и долго уговаривал дождаться возвращения охотников. Мёд я тогда всё же добыл, но нотацию от матушки А-Мэн выслушал сполна. Тогда я не придал этому значения, а ведь без врачебной помощи и противоядий укус лесного роя вполне мог стать смертельным. Теперь же предо мной лежал шикарный кусок воска — подарок пришёлся как нельзя кстати!

Растроганный, я проводил его до выхода и даже помахал вслед, вызвав очередную волну смешков у проходивших мимо сородичей. Впрочем, злобы в их подначках не было, так что я лишь улыбнулся в ответ.

Вождь запретил мне надолго покидать поселение, но я заверил его, что буду крутиться неподалёку, а если не отпустит — всё равно сбегу. Ему пришлось уступить, взяв с меня обещание вернуться к полудню. Я легко согласился. Перед выходом я успел расспросить Великого жреца о картофельной поляне. Великий жрец лучше всех в племени разбирался в травах — именно он в своё время грыз сырой имбирь, словно яблоко. По его словам, клубни действительно казались съедобными, но несколько лет назад одна из самок тяжело отравилась ими, едва не отдавши концы, и с тех пор их никто не трогал. На мой вопрос, как именно та их ела, жрец искренне удивился: мол, как еще — грыз сырыми, не целиком же глотать!

Что ж, эти люди искренне полагали, будто всё сочное — это фрукты. Никому и в голову не пришло попросту запечь клубни на углях. Впрочем, стереотипы мышления ломаются трудно, особенно у дикарей, где любой неудачный кулинарный эксперимент мог стоить жизни.

Пара молодых диких кабанчиков в загоне бодро хрюкала от голода, но к вчерашней траве, наломанной Ло Лэем, они даже не притронулись. Я с легким сердцем сгреб сухие стебли веткой: дикое зверьё полезно держать в голоде — посидят без еды, быстрее станут шелковыми. Сам же я отправился на поиски картофеля и сладких клубней, надеясь опробовать добычу и приготовить крахмальную лапшу.

На этот раз я не отвлекался по сторонам и направился прямиком к заветной поляне. Вчера я сработал три силка, и за утро в них попались четыре упитанных кролика. Я невольно расплылся в улыбке — вот что значит непуганое зверьё.

Связав ушастых кожаным шнуром, я подвесил их на суку, а сам принялся копать сладкий картофель. Чтобы не перегружать спину, я ограничился десятком цзи клубней. Соорудив из крепкой жерди импровизированное коромысло, я повесил на один конец мешок с картофелем, на другой — связку кроликов и с отличным настроением двинулся назад. На обратном пути мне улыбнулась удача: на опушке паслось небольшое стадо оленей. В летний зной, да ещё сытые, они не проявляли агрессии. Направив самодельный лук, я выпустил стрелу с соком дурманящей травы прямо в ногу крупному самцу. Вскорости олень зашатался и грузно осел на траву, а испуганное стадо мгновенно растворилось в чаще.

Зверь не потерял сознания — снадобье действовало на крупную дичь слабее, чем на человека, да и дозировка подкачала. Накинув ему на шею петлю, я вытащил стрелу, перевязал рану и дал лизнуть соли из походного кошелька. После этого олень вполне послушно поплёлся следом.

Забрав выкопанный картофель и привязав оленя к дереву, я выждал около часа. Когда зелье окончательно отпустило зверя и тот повеселел, хоть и оставался связанным, я погрузил урожай и кроликов ему на спину, наломал снопы сочной травы и, подманивая пленника свежей зеленью, неторопливо повел его к поселению.

http://bllate.org/book/20381/3746939