В этом мире некогда тоже появился великий император на все времена — Цяньюань-ди, Ин Чжэнь. Он положил конец междоусобным войнам князей Восточных земель и объединил все ныне существующие территории — Гань, Ци, Инь, Юй, У и Восточные земли, введя единую письменность для всех языков и единую ширину колеи повозок. Он основал Империю Даци и вошел в историю как Святой Император Человечества, Цяньюань-ди.
Хотя эта гигантская империя не просуществовала так долго, как задумывал ее создатель, и рухнула, едва просуществовав и сотню лет, ее влияние оказалось колоссальным.
Даже спустя почти тысячу лет на этих землях в качестве основного летосчисления продолжали использовать эру Цяньюаня. И хотя на Востоке у каждого народа сохранялись собственные язык и письменность, именно заслугой этого великого императора стало то, что язык и письменность народа Ся превратились в общепринятый мейнстрим и так далее.
И пусть после Цяньюаня во всем мире больше не нашлось никого, кто смог бы вновь объединить столь обширные восточные земли целиком, правители всех последующих эпох и государств неизменно ставили это своей главной целью, желая воссоздать былое величие Даци.
Однако империю Даци, заявлявшую о претензиях на всеобщее процветание в течение мириадов лет, было не так-то просто возродить. Даже одна ее императорская столица, Город Чжаогэ, по-прежнему оставалась самым величественным городом во всем поднебесном мире, и ни один из известных городов в любых странах, с какой стороны ни посмотри, не мог с ним сравниться.
Чжаогэ — само название означало место, где с наступлением рассвета можно петь и танцевать.
Тот самый Цяньюань-ди, проведя всю свою жизнь в северных и южных походах, хотел построить именно такой город — город без забот, процветающую обитель для безмятежного и вольного досуга, даже целое государство. И в самом деле, ему это удалось, но вот его потомки — нет, поэтому Даци и исчезло.
Тем не менее Город Чжаогэ стоял по сей день. К нынешнему моменту Великий Гань сменил уже трех правителей, и среди них не было ни одного бездарного монарха. Пусть им не удалось объединить Поднебесную, они обладали достаточной силой и процветанием, так что Чжаогэ вновь обрел тот самый смысл — город, где с рассветом рождается песня, а его богатству и благополучию не было равных в мире.
Это был величественный город в форме правильного восьмиугольника. Каждая из крепостных стен тянулась на двадцать ли в длину и на семь чжанов в высоту, а общая площадь составляла десять тысяч му. Он делился на четыре части: внешний город, внутренний город, императорский город и дворцовый квартал. Семь гор и восемь рек были разбросаны прямо посреди него, а постоянное население насчитывало миллион двести тысяч жителей, не считая гарнизонов и людей с низким социальным статусом.
Внешний город Чжаогэ делился на восемь уездов, в центре располагался рынок, а вокруг него живописно и упорядоченно раскинулись семьдесят два квартала. В самом же центре города, занимая треть его общей площади, был построен внутренний город, также имевший форму правильного восьмиугольника. Он подчинялся напрямую столичному округу и делился на три части: восточную, южную и западную, внутри которых располагались Восточный, Южный и Западный рынки. В северной части внутреннего города находился императорский город, а уже внутри него — дворцовый квартал.
Поныне все меры длины и веса на Востоке наследовались со времен системы Даци: один чжан составлял примерно два метра тридцать четыре сантиметра, в одном чжане было десять чи, что примерно соответствовало известной Чу Фэю мерке ханьского чи, а одно ли равнялось одному чжану, то есть примерно тридцати метрам. Поэтому можно представить, каково было потрясение Чу Фэя, когда он увидел перед собой величественный город, каждая стена которого тянулась более чем на семь тысяч метров! Ни один, даже самый крупный современный мегаполис не мог сравниться с таким визуальным ударом: он выглядел словно исполинский зверь, заслоняющий небо, рухнувший с небес на просторную равнину.
За семь дней отряд Чу Фэя преодолел путь от юга до центра Шанчжоу. Они неспешно шли по ровной широкой дороге, проложенной среди бескрайних сельхозугодий и поместий, усеивавших окрестности Чжаогэ, и в полной мере ощущали богатство и процветание центра империи. Потоки путешественников и торговцев, направлявшихся на юг и север, казалось, не иссякали вовсе. На широком императорском тракте толпился народ, словно ткацкие нити в узоре, и на лицах каждого сияли счастливые улыбки. Одетые в роскошные шелка, с чистой кожей, даже крестьяне в деревнях пылали здоровым румянцем — было очевидно, что они живут в сытости и довольстве.
— Охренеть!
— Охренеть!
— Охренеть!
Нельзя было винить их в недостатке культуры — они просто отроду не видели ничего подобного! Все они стояли с отвисшими челюстями и совершенно растерянными лицами деревенщин. Местные жители и те, кто часто бывал здесь, вовсе не смеялись над ними — напротив, они даже приветливо махали им, однако скрыть легкую, присущую уроженцам этих мест горделивость было невозможно, да в общем-то и не нужно.
— Опоздали мы! — не удержался от вздоха Чу Фэй, испытывая даже некоторое раскаяние.
Прежде он думал, что рассказы других об этом величественном городе сильно преувеличены. Хотя он и предвкушал встречу с ним, в глубине души сохранял спокойствие — в конце концов, ему уже доводилось видеть современные мегаполисы. Но в этот миг он понял, сколь бледными оказались чужие описания: такое место попросту невозможно выразить словами. Оно походило на несравненную бессмертную фею, спустившуюся с небес — любые слова, сколь прекрасными они ни были бы, казались недостаточными для передачи ее красоты, потому что она была единственной в своем роде.
Именно поэтому у Чу Фэя поумерилось обиды на Су Чаншэна за то, что тот ловко затащил его в эту ловушку: ему нравилось здесь, ему захотелось остаться. Все говорят о сне о возвращении в эпохи Суй и Тан, о желании взглянуть на тот самый не имевший равных в Поднебесной город Дасин. Теперь же он воочию лицезрел место, превосходящее сам Дасин, и имя ему было Чжаогэ.
В центре каждой стены Чжаогэ располагалось по девять ворот: средние — самые широкие, а боковые постепенно сужались. В обычное время все девять ворот были распахнуты настежь, однако центральные ворота служили исключительно для выездов императора и передвижения войск, и даже люди столь высокого положения, как Су Чаншэн, в обычные дни не имели права через них проходить.
Остальные восемь ворот делились поровну на четыре въезда и четыре выезда: те, что находились ближе всего к центру, предназначались для входа и выхода чиновников; следующие — для выезда знати, не занимающей официальных постов; ниже шли ворота для прохода простых простолюдинов; и наконец, последние использовались для проезда повозок торгового люда и бродячих ремесленников, а также для людей с низким социальным статусом.
Из всех семидесяти двух ворот лишь восемь главных ворот имели собственные имена. Прямо над ними красовались вырезанные барельефы божественных зверей, в честь которых эти ворота и получили свои названия.
Цяньюань-ди провозгласил себя Святым Императором Человечества, и даже явившиеся в мир божественные звери должны были покоряться его воле — именно поэтому вокруг городских стен возникло такое положение, когда врата охраняли восемь диких божественных зверей. Сам же он установил собственную статую, высеченную из цельного трехчжанового куска белого нефрита, добытого в горах, дабы показать, что именно он — тот, кто правит в самом сердце этой Поднебесной.
Эта статуя стояла по сей день, не разрушенная эрозией времени — свидетельство глубокого почтения людей этой земли к своему владыке. Теперь же вокруг нее возвели целый храм, расположившийся прямо в центре императорского квартала, где ей поклонялись поколения императорской семьи, что в определенном смысле, пожалуй, означало и передачу традиций сквозь мириады лет.
Сейчас Чу Фэй не мог разглядеть эту статую — он еще не дорос до такого уровня. Но он мог вдоволь насладиться резьбой с изображением божественного зверя на городских воротах.
Они приближались с юго-запада, поэтому перед ними предстал охраняющий юго-западную сторону Паньсян — исполинский слон, казалось, от рождения облаченный в доспехи из цельного нефрита, чьи бивни походили на два окаменелых ствола дерева, закручивающихся кверху и сплетающихся в корону.
Если бы они не возвращались домой, а пошли напрямую по торговым путям, то вошли бы в Чжаогэ через северо-западные ворота. В таком случае Чу Фэй увидел бы хорошо знакомого ему божественного зверя — Цинлиньшоу: с львиной головой, тигриным телом, оленьими рогами и крыльями фазана, с лисьим хвостом, раздвоенным на девять кисточек, и густой мелкочешуйчатой броней на всех четырех лапах, он покровительствовал военным походам. Это было одно из двух любимых божественных существ Чу Фэя в этой жизни, а вторым, разумеется, являлся Белый Фазан. Он смастерил по собственному эскизу два излюбленных вида оружия в форме этих божественных зверей и даже назвал их в их честь.
Если же следовать по торговым путям через Пинчжоу и Цинчжоу, а затем немного заранее сделать крюк и въехать в Чжаогэ из Циньчжоу, то путь лежал через Ворота Белого Тигра. Белый Тигр также отвечал за истребление и войну — в этом плане все совпадало с традициями китайского народа в прошлой жизни Чу Фэя. Сходным образом обстояло дело с Восточным Лазурным Драконом, Южным Чжуцюэ и Северным Сюаньу. На юго-востоке находилась Цинкуй — тоже одно из божественных существ Китая, что являлось еще одним подтверждением сходства цивилизаций в этих двух мирах.
Божественным зверем, охранявшим северо-восток, был Белый Фазан — существо, уникальное именно для этого мира: с орлиным телом, орлиной головой и хвостом феникса-лана, с длинной шеей, покрытой мелкой чешуей, птичьими лапами, как у журавля, и шиповидными рогами на макушке.
У тулэских племен в степях государства Ци имелся Небесный Волк — божественный зверь с двумя крыльями за спиной; у цзэлоских племен из снежных земель государства Инь — Снежный Лев, священное создание, сотканное из льда и снега; жители государства У веровали в Нирванического Огненного Феникса; а древнее племя Гули в государстве Юй почитало Цинкуя — божественного быка с одним копытом и единственным рогом, и Цайгэ — семицветную священную птицу.
— Сделать большой молот в форме этого Паньсяна было бы неплохо, пожалуй.
Оставив прочих божественных зверей в стороне, Чу Фэй впервые видел изображение Паньсяна, поскольку барельефы с ним крайне редко использовались на какой-либо утвари, так что прежде он с ними не сталкивался и четкого представления не имел. Глядя сейчас на это создание, высеченное некогда мастерами со всей Поднебесной, а затем заботливо реставрированное, но по-прежнему выглядевшее донельзя живо, в нем вновь проснулась тяга мастерить причудливое оружие.
— Ой, прекрати ты разглядывать всякую всячину, все равно толку чуть, давай-ка лучше в город зайдем. Ты погляди на них — они уже устали удивляться. Кроме того оружия, что они используют сами, этакий малый не создал ни единой вещи, которой можно было бы на деле воспользоваться. В тот день Монкрейд и остальные видели лишь малую часть того, что он оставил после себя, а большую часть Лу Чэн просто уничтожил и переплавил на доспехи. Столько железного сырья перевел зря!
— Ха-ха! Заходим, заходим!
Чу Фэй неловко усмехнулся и первым зашагал к городским воротам. Ему полагалось войти через те ворота, через которые ходила знать: в конце концов, он теперь обладал низшим официальным титулом, пусть у него пока и не было реальной должности, так что через ворота для простых чиновников его бы не пустили. Остальные же должны были направиться к воротам для простолюдинов в соответствии со своим статусом в регистрах домохозяйств.
Таков был закон империи, нарушать который не смел никто. Даже Су Чаншэн, правый канцлер империи, путешествуя со свитой, был вынужден проходить через предназначенные для него ворота в одиночку, в то время как остальные отправлялись к тем входам, которые были положены каждому из них. Исключение составлял лишь выезд самого императора, которому разрешалось проводить с собой людей через центральные ворота — императрице и то не дозволялось подобного.
Первым делом по прибытии в город они решили не гулять по улицам и не искать через маклеров жилье, а нанести визит Лу Чэну.
Лу Чэн несколько отличался от Чу Гэ и прочих. В прошлом он служил помощником начальника Арсенала в Ведомстве вооружений, а вовсе не состоял на военной службе — в ряды Армии Сяого его направили исключительно из-за превосходного мастерства в ремесле и владения боевыми искусствами. Позже, после поражения в северном походе, он попал в плен, откуда его вызволили Чу Гэ и остальные. После этого он бежал вместе с ними на торговые пути. Поскольку по возрасту он шел тринадцатым среди тринадцати соратников, его звали главным Лу, и он ведал всеми вопросами, связанными с доспехами и вооружением, играя поистине ключевую роль. Кроме того, среди дядек он был для Чу Фэя самым близким и привычным человеком.
Теперь все они вернулись по домам. А поскольку Лу Чэн сам был уроженцем Чжаогэ, он без лишних раздумий вернулся в Ведомство вооружений и даже получил повышение, став заместителем управляющего Ведомством вооружений в ранге седьмого чиновника старшего класса — судя по всему, в должность он вступил уже давно. Теперь же, когда они прибыли в столицу, не зайти навестить его было бы просто немыслимо.
— Тридцать девятый дом в тридцать втором квартале уезда Цинву — вот мы и пришли.
Чу Фэй и остальные, по дороге глазея на быт местных жителей и расспрашивая прохожих по оставленному Лу Чэном адресу, после входа в город направились на восток, в уезд Цинву, располагавшийся между воротами Цинву и воротами Цинлун, и наконец отыскали дом Лу Чэна.
Во внешнем городе Чжаогэ пространство между каждыми двумя воротами составляло уезд, который делился на тридцать шесть кварталов «цзя» и столько же кварталов «и», а в центре каждого уезда находился рынок, вокруг которого концентрировались кварталы. Чем ближе к рынку располагался квартал, тем меньше был его порядковый номер — от первого квартала «цзя» и «и» вплоть до тридцать шестых кварталов «цзя» и «и», примыкавших к дорогам у городских ворот.
Если встать внутри городских ворот лицом к ним, то по левую руку оказывался квартал «цзя» предыдущего уезда, а по правую — квартал «и» следующего. Поскольку отсчет велся от уезда Цинлун, располагавшегося между воротами Белого Фазана и воротами Цинлун, то тридцать шестой квартал «и» уезда Цинву примыкал к воротам Цинлун с правой стороны, а тридцать шестой квартал «цзя» уезда Цинву находился по левую руку от ворот Цинву, и так далее по кругу — такова была схема распределения восьми уездов внешнего города Чжаогэ.
Так что отыскать тридцать второй квартал «цзя» в уезде Цинву оказалось не так уж сложно. К тому же на дверях каждого дома имелись таблички с номерами, поэтому Чу Фэй с товарищами без всяких приключений добрались до дома Лу Чэна. Стоял день двадцать седьмого числа четвертого месяца — у чиновников как раз выдался конец месяца, день отдыха, так что Лу Чэн был дома.
— Дядя Лу, каково оно — снова вернуться в Чжаогэ, славно ли живется? — постучав в ворота двора, с улыбкой произнес Чу Фэй, когда створки отворил сам Лу Чэн.
http://bllate.org/book/20000/1972277
Готово:
