Готовый переклад You Look So Sweet / Ты выглядишь слишком вкусно: Розділ 26

Се Синьцянь в жизни не оказывался в столь неловком положении.

Прежде он полагал, что публично вылизанная черным леопардом физиономия на новогоднем вечере Управления — это абсолютный пик конфуза.

Кто же мог подумать, что не пройдет и месяца, как его застанут стоящим раком под журнальным столиком прямо в доме Ли Вэньсю? А не успел он и слова в свое оправдание вымолвить, как в дверях нарисовался Ли Синь.

Двойное недоразумение — конфуз просто адского масштаба.

Се Синьцянь в полном отчаянии распластался на ковре перед столиком. Уткнувшись лицом вниз и упершись конечностями в пол, он залился краской до самых кончиков ушей, мечтая провалиться сквозь землю или умереть на месте.

Ли Синь опомнился первым. Окинув парочку давним, полным ехидства взглядом, он с явным удовольствием поинтересовался:

— Может, мне выйти?

Слова-то он произнес вежливые, да только вместо того чтобы удалиться, прямолинейно уселся на диван — с видом человека, занявшего лучшие места в цирке.

Се Синьцянь: «...»

Как говорится, если тебе самому не стыдно, стыдно станет другим. Синьцянь судорожно повторял про себя: «Мне не стыдно, мне не стыдно», после чего перетек из плашмя лежащего положения на корточки. Только вознамерился встать, как рядом выросла чужая тень.

Ли Вэньсю опустился на корточки подле него и протянул руку к черной кошке, прятавшейся под столиком. Голос его прозвучал необычайно мягко:

— Иди сюда.

Черная кошка дичилась чужаков, но к Ли Вэньсю питала трепетную привязанность. Не пропустив и пары секунд, она вытянула лапки, выскользнула из укрытия и принялась ластиться к его ладони, мягко и сладко мурча.

Погладив питомицу немного, Ли Вэньсю протянул ее Синьцяню:

— Хочешь подержать?

Се Синьцянь обомлел, не веря ушам:

— Можно?

— Конечно, — Ли Вэньсю уже бережно переложил зверька ему на руки.

В то же мгновение Се Синьцянь затаил дыхание. Он прижал комочек к груди с такой осторожностью, словно держал бесценную хрустальную вазу, и боялся шелохнуться.

Несомненно, по сравнению с тем поддельным зверюгой — черным леопардом — это пушистое создание было самым настоящим, истинным котенком. Глаза — словно два чистых озера, шерстка мягкая, шелковистая, а голосок — тонкий, кокетливый.

— Как его зовут? — тихо спросил Се Синьцянь.

— Сяо Хэй, — ответил Ли Вэньсю.

Се Синьцянь: «...»

Ну да, от человека, назвавшего черного леопарда «Да Хэй», другого ожидать и не приходилось. Фантазия прямо-таки бьет ключом.

— Это мальчик или девочка?

— Мальчик.

Се Синьцянь снова поперхнулся молчанием.

Ему даже стало жалко беднягу Сяо Хэя. Обычно кошки перед двуногими строят из себя недотрог и королей, а этот малый превратился в наглядный пример абсолютной, безоговорочной преданности Ли Вэньсю.

Причем лизался он исключительно с хозяином. Сидеть на руках у чужака Сяо Хэю быстро надоело: если поначалу он замер от неожиданности, то вскоре начал вырываться.

Се Синьцянь не смел сжимать его слишком сильно и тут же разжал объятия.

Смяукнув, черныш выскочил на ковер и с видом глубоко оскорбленной невинности юркнул обратно под диван, оставив на пальцах Синьцяня лишь несколько невесомых черных волосков.

Только тут Се Синьцянь вспомнил, что в комнате находится кое-кто еще. Поспешно поднявшись с пола, он неловко поздоровался:

— Господин Ли.

Ли Синь с интересом наблюдал за этой милой сценкой. Услышав обращение, он изогнул бровь:

— Ты что, у него ночевал?

Се Синьцянь хотел было кивнуть, но, уловив двусмысленный блеск в глазах собеседника, тут же отчаянно закрутил головой:

— Произошла небольшая накладка, вот мне и пришлось остаться в гостевой комнате Учителя Ли.

Ли Синь неопределенно хмыкнул и уже набрал воздуха:

— А почему ты тогда...

— Что ты так рано приперся? — перебил его Ли Вэньсю, подступая со стаканом воды в руках.

— Да до меня слух дошел, что у тебя вчера неприятности случились, — Ли Синь мгновенно переключился. — К тому же праздник на носу. Если б я не приехал, ты бы опять в одиночестве кис?

Ли Вэньсю сделал глоток воды и ничего не ответил.

Едва Се Синьцянь скрылся в спальне, чтобы собрать вещи, Ли Вэньсю поставил стакан на стол и неторопливо уронил:

— И с чего ты взял, будто я собирался встречать Новый год один?

Ли Синь вспомнил недавнюю картину в гостиной и поперхнулся: «...»

Пока братья беседовали в гостиной, Се Синьцянь судорожно паковал вещи. Их у него набралось негусто, да и убраться отсюда хотелось как можно быстрее, так что на все про все ушло не больше десяти минут.

Когда он вышел в коридор с чемоданом, братья вальяжно расположились на диване. Ли Вэньсю выглядел предельно расслабленным.

Се Синьцянь замер неподалеку, сжимая рукоять чемодана и чувствуя себя ужасно скованно.

Ли Вэньсю бросил взгляд на его багаж:

— Уходишь?

— Угу, — кивнул Се Синьцянь. — Не буду больше вам мешать.

Ли Вэньсю поднялся с дивана:

— Я тебя отвезу.

— Не стоит, у тебя же гость! — открестился Се Синьцянь. Какое уж тут «отвезу», когда в гостиной восседает сам глава «Сыжуй»?

— На него не обращай внимания, — ровным тоном отмахнулся Ли Вэньсю.

Се Синьцянь: «...»

Даже не будь здесь Ли Синя, ему было бы совестно гонять Ли Вэньсю за рулем в тридцатое число двенадцатого месяца. Пришлось прибегнуть к безобидной лжи:

— За мной уже едет водитель.

Ли Вэньсю снял с вешалки куртку и взял ключи:

— В праздники нечего людей зря гонять.

Се Синьцянь замялся:

—... Но он уже подъезжает.

Ли Вэньсю замер:

— Уже близко?

Се Синьцянь со смутным чувством вины сдержанно кивнул.

— Ладно, — не стал настаивать Ли Вэньсю. — Напиши, как доберешься.

Се Синьцянь пообещал и, подхватив чемодан, поспешно ретировался.

За его спиной Ли Синь уже заходился от хохота:

— Ну надо же! Никогда бы не подумал, что доживу до такого дня!

— Не дожил бы — помер бы, — с невозмутимым видом отозвался Ли Вэньсю. — Выкладывай, зачем явился?

— Да говорю же, проведать тебя, праздник вместе встретить, — нагловато ухмыльнулся Ли Синь.

Ли Вэньсю издал сухой смешок:

— Думаешь, я поверю?

Ли Синь любил шум, блеск и светские тусовки. По его правилам, встречать Новый год следовало на грандиозной вечеринке в окружении толпы народа, а никак не за кислыми посиделками двух холостяков с самого утра.

— Ладно, главное — я заехал тебя навестить. А заодно переговорить кое о чем, — Ли Синь отбросил паясничанье и перешел к делу. — Ты видел первый тизер «Лицемерного вида»?

Перед праздниками съемочная группа выкатила в сеть первый тизер фильма. Но из-за серии загадочных исчезновений Ли Вэньсю взглянул на него лишь мельком и не следил за реакцией публики, хотя и знал, что отзывов было полно.

— Видел, — кивнул он.

Ли Синь надеялся, что брат сам проявит любопытство, но этот молчун никогда и слова лишнего не вытянет.

Пришлось выкладывать карты на стол:

— Я тут на днях летал за границу и обедал со Старцем Ло. Он видел ваши нарезанные кадры и остался в абсолютном восторге. А поскольку он давно подумывает снять картину на однополую тематику, то попросил меня прощупать почву.

«Старец Ло» — знаменитый режиссёр Ло Юаньцзе. Раз уж сам Ли Синь уважительно называет его Старцем, уровень его авторитета в кинематографе не подлежал сомнениям.

Тематика его работ всегда варьировалась, но каждый фильм был пропитан глубоким гуманизмом, обладая при этом колоссальной художественной и коммерческой ценностью.

Сейчас Ло Юаньцзе перешагнул полувековой рубеж и в основном занимался киноведческими исследованиями и преподаванием за рубежом, давно не подавая вестей о новых съемках.

Ли Вэньсю слегка удивился:

— Он зовет меня? Или нас с Се Синьцянем?

— Естественно, вас двоих, — усмехнулся Ли Синь.

Ли Вэньсю на мгновение задумался:

— Мне нужно взвесить все.

Ли Синь искренне изумился:

— Неужто испугался играть гея?

Разумеется, Ли Вэньсю ничего не боялся. На вершине своей славы и признания, согласись он хоть на самую смелую артхаусную драму, фанаты и критики лишь восхитились бы его готовностью к самопожертвованию ради искусства.

Ли Синь рассуждал примерно так же и принялся великодушно уговаривать:

— Мастерство Старца Ло признано во всем мире, да и сценарии он выбирает безупречные. В твоем статусе сняться в такой ленте — эка невидаль, или ты...

Договаривая, Ли Синь вдруг осекся. Подозрительно прищурившись, он спросил:

— Погоди... Ты что, за Се Синьцяня переживаешь?

— Он еще слишком молод, — емко ответил Ли Вэньсю.

Для любого актера браться за однополую тематику в слишком юном возрасте — затея рискованная. Даже если речь идет о проекте мэтра уровня Ло Юаньцзе.

— И что из того, что молод? — хмыкнул Ли Синь. — Нынче куча новичков играет в адаптациях даньмэй-веб-новелл, и ничего.

— Это совершенно разное, — качнул головой Ли Вэньсю.

— В чем же разница? — не унимался Ли Синь.

Ли Вэньсю тихо вздохнул и мягко проговорил:

— Адаптации — это лишь намеки и флирт. А у Ло Юаньцзе будет настоящая, обнаженная любовь. Синьцянь еще юн, ему легко потерять грань. К тому же фильмы Ло Юаньцзе оставляют глубочайший след: даже зрители неделями не могут прийти в себя после просмотра, что уж говорить об актерах, проживших эти роли не один месяц?

— А сам-то? Ты ведь уже работал с ним, — с любопытством спросил Ли Синь. — Ты тоже не мог выйти из образа?

Ли Вэньсю замолчал на секунду, а затем качнул головой:

— Я говорю про этот раз.

Про этот раз?

А что не так с «этим разом»?

Прежде чем Ли Синь успел осмыслить сказанное, Ли Вэньсю уже набрал номер Ло Юаньцзе. Объяснив режиссеру, что прежде никогда не работал в данном жанре, он попросил дать ему немного времени на размышления.

Прежде они уже работали вместе, и отношения между ними сложились вполне тёплые. К тому же Ло Юаньцзе отличался мягким нравом и уживчивым характером, так что без лишних раздумий ответил согласием.

Ли Вэньсю повесил трубку, намереваясь при удобном случае аккуратно выяснить отношение Се Синьцяня к ролям подобного плана — либо попросить его агента намекнуть о поступившем предложении.

Авторитет Ло Юаньцзе в индустрии был непререкаем. Если Синьцянь сам захочет взяться за эту работу, у Ли Вэньсю просто не найдётся правовых и моральных оснований его удерживать.

***

После Праздника весны съёмки «Лицемерного вида» постепенно перешагнули экватор и устремились к финалу.

Спустя два месяца изнурительного, непрерывного труда съёмочная группа наконец подобралась к ключевой кульминации картины.

***

С тех пор как Ся Цзэ впервые заметил за собой слежку, он сумел загнать таинственного преследователя в глухой переулок. Каково же было его изумление, когда «сталкером» оказался его собственный сожитель, Мэн Хайян, действовавший из чистого беспокойства за друга.

Ся Цзэ облегчённо вздохнул, но уже на следующий день Мэн Хайяна нашли мёртвым.

Это жестоко подкосило Ся Цзэ. Впав в неистовство, он задался целью во что бы то ни стало вычислить убийцу. Из-за чрезмерно агрессивного поведения полиция раз за разом отстраняла его от расследования, а перепуганные родители, опасаясь за жизнь сына, и вовсе заперли его под домашним арестом.

Ся Цзэ пришлось смириться и затаиться — вплоть до дня, когда полиция объявила о поимке преступника.

Убийцей оказался студент Университета Цзин, именно поэтому преступления совершались неподалёку от кампуса. Куда большим шоком для Ся Цзэ стало то, что маньяк учился у Дуань Юаня — пусть даже позже их пути разошлись. Сам Дуань Юань утверждал, будто вовремя разглядел в юноше опасные, радикальные задатки и предпочёл оборвать с ним всякое общение.

Ся Цзэ отказался верить в столь удобное совпадение, хотя и не располагал прямыми уликами. Сохраняя глубокие подозрения, он не ослабил контроля за Дуань Юанем даже после официального закрытия дела. Пользуясь своим образом юноши, «одержимого» профессором, он искал любой повод проводить подле него как можно больше времени.

Примерно месяц спустя, во время очередной прогулки по городу, Ся Цзэ вновь явственно ощутил на себе чей-то липкий, пристальный взгляд.

Он немедленно сообщил об этом в полицию, но без веских доказательств стражи порядка не могли предпринять никаких мер — лишь посоветовали не оставаться в одиночестве и звонить при первой же угрозе.

Едва Ся Цзэ вышел из участка, молодая женщина-детектив вполголоса заметила коллегам, что парень, похоже, страдает от легкой формы посттравматического синдрома: увиденный им изуродованный труп близкого друга спровоцировал манию преследования.

Подобный недуг способно исцелить только время.

Однако сам Ся Цзэ отчётливо понимал: тот чужой взгляд был более чем реален. Невидимое присутствие с каждым днём становилось всё ощутимее, бесцеремонно вторгаясь в его будни и оставляя жуткие, уродливые следы.

Ся Цзэ держал чувства в предельном напряжении, не позволяя себе расслабиться ни на секунду.

И вот, когда таинственный преследователь уже готов был оскалить клыки и выскочить из тени, чужой взгляд неожиданно испарился.

В тот самый день Ся Цзэ отправился в гости к Дуань Юаню, и они вместе до самого вечера разбирали материалы прошлых уголовных дел.

Ся Цзэ никому не обмолвился о догадке, но внутренне был убеждён: это Дуань Юань «зачистил» того человека.

С тех пор Ся Цзэ навещал Дуань Юаня всё чаще, а их беседы становились всё более откровенными и мрачными.

За чтением книг Дуань Юань глубокомысленно замечал, что большинство людей — лишь послушное стадо, беспомощно бредущее за своим пастухом.

За цитированием поэзии Дуань Юань ронял, что человеческая жизнь вовсе не коротка — короток лишь сам человек.

За разглядыванием комиксов Ся Цзэ рассуждал о том, что в душевной глуши каждого из нас таится свой темный и злобный мистер Хайд.

Шаг за шагом, через тонкие, едва уловимые проверки, Ся Цзэ проникал во внутренний мир Дуань Юаня.

Не оставалось сомнений: профессор исподволь искушал его, искажая ориентиры, взращивая в нём крайний радикализм и глухую желчь, пока сам Ся Цзэ притворялся, будто ни о чём не догадывается.

Подозревая, что Дуань Юань точно так же толкнул словесными манипуляциями своего прошлого ученика на преступление, Ся Цзэ решил обратить его же оружие против него самого. Он искусно сыграл роль социопата, прячущегося под маской борца за справедливость, и даже начал совершать мелкие поступки с явным криминальным уклоном.

Чем теснее они общались, тем сильнее расшатывалась его психика. Вне встреч Ся Цзэ казался предельным тихоней, но малейшая неудача повергала его в приступы дикой, неуправляемой ярости. На смену вспышкам гнева неизбежно приходили мучительные раскаяния и удушающая самоуничижительность.

Вдобавок он стал проявлять жестокость к животным и предрасположенность к селфхарму... Он стремительно погружался в пучину липкого лихорадочного бреда. Дуань Юаня же подобный результат более чем устраивал — профессор даже пригласил Ся Цзэ провести летние каникулы в его загородном доме.

Ся Цзэ принял приглашение.

Особняк Дуань Юаня ютился в глубокой лощине между двумя поросшими лесом сопками. Совсем рядом с шумом низвергался водопад, роняя в ущелье серебряные нити брызг — пейзаж выглядел весьма живописно.

Вот только из-за густой, непроницаемой зелени даже в самый знойный полдень в комнатах царил неослабевающий, давящий полумрак.

Впрочем, куда сильнее Ся Цзэ тревожила статуя в человеческий рост, выставленная прямо посреди гостиной: с удивительно живым выражением лица и шелковистым, проработанным до мельчайших пор камнем, она казалась застывшим живым человеком.

Как-то ранним утром Дуань Юань вернулся с пробежки.

На нём были лишь лёгкая футболка да спортивные шорты, открывавшие рельефную мускулатуру рук и ног, от которых веяло сугубо мужской, первобытной силой.

Ся Цзэ, измученный ночным кошмаром, выглядел отвратительно. Покосившись на хозяина дома, он полушутя-полусерьёзно спросил:

— Какая изящная работа... Скульптуру случайно делали не с живой натуры?

Дуань Юань утер пот с лица и улыбнулся — мягко, но с едва уловимой хитринкой:

— Надо же, неужели догадался?

Хоть это и звучало как обычная шутка, одна лишь мысль о подобной вероятности вызывала у Ся Цзэ тошнотворный трепет, заставляя держаться от изваяния как можно дальше.

Ему не нравилась статуя, зато пришлось по душе кресло у окна.

Сочно-алое, овальной формы, оно выделялось лаконичным и изысканным дизайном, вспыхивая на фоне буйной лесной зелени за стеклом ярким, неистовым пятном.

В то лето Ся Цзэ провёл в этом кресле большую часть времени.

Он читал там книги, спал и непрерывно размышлял над тем, как раздобыть доказательства вины Дуань Юаня.

Он был убеждён, что профессор подталкивал учеников к злодеяниям с помощью словесных внушений, а этот загородный дом имел для него особое значение — возможно, именно здесь хранились следы его преступлений.

Вот только веских доказательств по-прежнему не было.

Однажды глубокой ночью Ся Цзэ сделал вид, будто пошёл к холодильнику за водой, и крадучись подобрался к изваянию.

В непроглядной тьме молочно-белая фигура молча возвышалась в центре гостиной. Ее кроткий, обращенный на него взгляд в ночной тишине казался ещё более жутковатым.

Словно заворожённый, Ся Цзэ не удержался и шаг за шагом приблизился к мрамору.

Он долго вглядывался в каменные глаза, а затем медленно, несмело провел ладонью по обнажённому телу.

Поверхность мрамора была безупречно гладкой и холодной, отдавая неживым материлом, но на ощупь удивительным образом напоминала упругую человеческую кожу.

— Он прекрасен, верно?

За спиной внезапно раздался голос, отчего Ся Цзэ вздрогнул всем телом и невольно толкнул скульптуру.

На подсознательном уровне он порывался подхватить падающую статую, но за мгновение до касания вспомнил, зачем находится в этом доме, и судорожно отдёрнул руку.

Раздался оглушительный грохот — изваяние рухнуло на мраморный пол и мгновенно раскололось надвое.

Дуань Юань замер в густой тени, и выражение его лица невозможно было разглядеть.

— Прости, я не успел его удержать, — выдавил Ся Цзэ с виноватым видом и тут же метнулся включить свет, чтобы рассмотреть обломки. — Я услышал шум и подумал...

Заметив расколотую надвое скульптуру, Ся Цзэ осекся на полуслове.

Статуя действительно разбилась, но внутри скрывался лишь монолитный, безупречно чистый мрамор. Никаких следов человеческих останков, которые рисовало его распалённое воображение, там не было.

Ся Цзэ оцепенел, уставившись на обломки неверующим взглядом.

Неужели он ошибся? Неужели Дуань Юань абсолютно чист перед законом, а все его подозрения — не более чем бред сумасшедшего?

Или он и впрямь окончательно лишился разума?

Опустившись на корточки, Ся Цзэ, словно ища подтверждения своей вменяемости, осторожно провел пальцем по свежему сколу.

Острый край мрамора оказался кусачим и в то же мгновение глубоко полоснул его ладонь. Алая, густая кровь немедленно впиталась в белоснежный камень, придавая этой сцене опасную, порочную эстетику.

***

Дуань Юань принялся за реставрацию. Ся Цзэ так и не понял, какую технологию тот применил, но ему действительно удалось собрать расколотые части воедино.

Вот только из-за пролившейся крови вдоль мраморного живота теперь тянулся тонкий, алый рубец. Контраст ослепительной белизны и багрового шрама делал скульптуру ещё более чарующей и зловещей.

Ся Цзэ едва находил в себе силы смотреть на неё, тогда как Дуань Юань пребывал в абсолютном восторге. Он мог часами восседать напротив статуи, погружаясь в медитацию.

Пользуясь его отрешённостью, Ся Цзэ принялся тщательно обыскивать особняк.

Сад, мансарда, бассейн, подвал... Он перевернул вверх дном каждый уголок, но так и не наткнулся ни на единую улику.

В чём же кроется разгадка?

Одним пасмурным, затянутым тучами днем Ся Цзэ сидел в своём любимом алом кресле и наблюдал, как за окном под порывами бешенства мечутся кроны деревьев.

В какой-то момент его взгляд скользнул к снимкам на стене.

То были выпускные фотографии Дуань Юаня — от начальной школы до университетских лет. Ся Цзэ видел их ещё в первый день своего приезда, но тогда не придал им никакого значения. И лишь сегодня, когда солнце скрылось за тучами, в этих снимках проступило нечто зловещее, от чего по коже побежали мурашки.

Ся Цзэ поднялся с кресла, подошёл ближе и принялся вглядываться в лица.

Лишь теперь он заметил, что на каждом снимке присутствовал один и тот же юноша в белоснежной рубашке, кротко улыбавшийся в объектив камеры.

Скрестив взгляды с человеком из далёкого прошлого, Ся Цзэ ощутил, как сердце судорожно пропустило удар.

Тот улыбался, но от этой улыбки веяло чем-то до тошноты зловещим, неестественным — словно перед ним стояло ещё одно воплощение Дуань Юаня.

— Это мой учитель словесности, — раздался за спиной тихий голос. Дуань Юань возник словно из ниоткуда, и на его лице застыла ровно такая же мягкая, леденящая душу ухмылка.

У Ся Цзэ сжалось горло; кадык нервно дернулся, когда он неосознанно принял защитную стойку.

Дуань Юань же, казалось, ничего не заметил. Он продолжал ровным, отстранённым тоном:

— Я рос в деревне, и весь начальный курс он преподавал у нас сам.

Ся Цзэ помедлил, сдерживая дыхание, и спросил:

— И где он теперь?

По пути сюда он успел заметить, что местная начальная школа давно заброшена — процесс урбанизации сделал своё дело, и всех деревенских детей теперь возили в соседний городок.

— Погиб. Несчастный случай, — ответил Дуань Юань без единой эмоции в голосе.

«Несчастный случай?»

Ся Цзэ обдало липкой тревогой. Позже, выгадав момент, он вбил имя учителя в поисковик — и, к своему изумлению, действительно наткнулся на архивную заметку.

Восемь лет назад местная пресса писала о геройском поступке: учитель сельской школы по имени Чжоу Ци во время проливного дождя спас тонущего ученика, но сам сорвался с крутого обрыва. Тело его так и не нашли.

Восемь лет назад?

Ся Цзэ обожгла внезапная догадка: загородный особняк Дуань Юаня выстроили аккурат восемь лет назад.

Неужели к гибели учителя приложил руку его способный ученик?

В заметке было слишком мало подробностей. Ся Цзэ долго копался в сети, но интернет прошлых лет не сохранил глубинных архивов.

Лишь на каком-то полузабытом городском форуме удалось отыскать старую ветку: трагедия произошла неподалёку от водопада. Как раз рядом с усадьбой Дуань Юаня. Ся Цзэ решил проверить всё лично.

Он побежал туда напролом.

На улице бесновался ветер, предвещая скорую бурю. Ся Цзэ, молодой и размашистый, быстро преодолел расстояние и вскоре оказался у края ущелья.

Водопад был нешироким. На берегу пышно цвели дикие лилии, а хрустальная вода тонкой, ласковой лентой спадала по склону — смертельную опасность этот поток мог представлять разве что в лютый паводок.

Застыв над обрывом, Ся Цзэ мысленно проигрывал картины той ночи, пытаясь понять, какую роль в гибели Чжоу Ци сыграл хозяин особняка.

Он настолько ушёл в себя, что не услышал тихих шагов за спиной.

Лишь когда между ними оставалось не больше аршина, Ся Цзэ резко обернулся — и столкнулся с бесстрастным, каменным ликом Дуань Юаня.

Сердце Ся Цзэ заколотилось в глухом, бешеном ритме.

Но профессор лишь молча смотрел на него — долго, бесконечно долго, — пока наконец не проронил:

— Скоро пойдёт дождь.

Ся Цзэ не сводил с него впившегося, немигающего взгляда.

Дуань Юань больше не обронил ни слова, повернулся и побрёл обратно к дому.

Глядя ему в спину, Ся Цзэ тяжело, со свистом перевёл дух.

В то же мгновение небесный свод расколол оглушительный удар грома, и на землю обрушилась плотная стена ливня.

С минуты на минуту водопад должен был превратиться в бушующий сокрушительный поток.

***

За окнами бесновалась буря. Ся Цзэ бесшумно прикрыл за собой дверь, сбросил обувь и босиком ступил на холодный паркет гостиной.

Помолчав, он произнёс, обращаясь к сидевшему в кресле Дуань Юаню:

— Завтра у меня день рождения.

Профессор медленно поднял голову.

— Я хочу уехать домой. Провести его с родителями.

Дуань Юань молчал, продолжая въедаться в него немигающим взором.

Юноша стоял перед ним насквозь промокший; с мокрой одежды на пол стекали тяжелые капли, вырисовывая темное расплывчатое пятно. На этом фоне его бледная кожа казалась почти мертвенной.

Прошло немало времени, прежде чем Дуань Юань подал голос.

— Хорошо, — за окном грохотали молнии, но тон его оставался невозмутимым. — Я сам тебя отвезу.

Ся Цзэ развернулся, намереваясь уйти.

Но едва он ступил на первую ступеньку лестницы, Дуань Юань внезапно окликнул его:

— Ты больше не сидишь в том кресле?

Ся Цзэ бросил быстрый взгляд в сторону балкона. Ярко-алое овальное кресло одиноко застыло у панорамного окна. На фоне бушующей, иссиня-зелёной лесной чащи оно вспыхивало всё тем же неистовым, болезненным пятном.

Изящное до тошноты.

Ся Цзэ отвёл глаза и покачал головой:

— Нет. Больше не сижу.

Зайдя в комнату, он сказался больным и заперся изнутри, намереваясь просидеть под замком до самого утра.

Дуань Юань не стал досаждать ему — лишь под вечер принёс к дверям жаропонижающее.

Ся Цзэ сдержанно кивнул в знак благодарности, но едва за хозяином захлопнулась дверь, швырнул лекарство в мусорное ведро.

А вот бутылку воды оставил. Это была заводская минералка из холодильника — такую он безбоязненно пил последние недели. Посмотрев на целую, нераспечатанную крышку, юноша сорвал её и в несколько жадных глотков осушил половину.

Спустя десять минут он провалился в небытие.

Грозовые сумерки сгустились мгновенно, и вскоре дом окончательно поглотила тьма.

Лишь изредка вспышки молний озаряли алыми отблесками пустое кресло у окна да жутковатые, налитые фосфорическим светом глаза человека, застывшего в глубине коридора.

***

В тишине спальни едва слышно щелкнул дверной замок. Ся Цзэ крепко спал на кровати, не ведая о надвигающейся гибели.

В тот же самый миг на какой-то малоизвестной стриминговой платформе, в полупустой трансляции, проскочило редкое сообщение:

«Вот уж бредотня. Видал я разные стримы, но чтоб чел тупо транслировал, как спит, да ещё несколько дней подряд — это перебор».

«Да хоть бы обстановку сменил, а то ни зги не видно, надувательство какое-то».

«Опа, дверь открылась? Кажется, кто-то вошёл».

Высокий мужчина переступил порог и бесшумно приблизился к изголовью.

Свет из коридора скупо выхватил угол комнаты, и когда зрители разглядели детали, чат ожил:

«А мужик-то ничего, подтянутый такой».

«Слушайте, а тот, что на кровати, тоже весьма хорош собой».

«Ночь, глушь, двоём в спальне... Мать моя, неужто это тот самый жгучий контент, о котором я думаю?..»

«Серьёзно?! И это показывают абсолютно бесплатно?!»

Почуяв жареное, народ повалил в трансляцию со всех уголков платформы.

Однако зашедший просто стоял над спящим, не делая ни единого движения.

Народ ждал. И наконец мужчина шевельнулся — медленно поднял с кресла тяжелую подушку и с силой прижал её к лицу юноши.

«???»

«Ого, нифига себе у них тут жёсткие ролевые игры!»

Зрители были уверены, что перед ними постановка или какая-то изощрённая эротическая задумка с удушением. До тех пор, пока тело на кровати не забилось в судорогах. Забилось отчаянно, дико, постепенно теряя силы... пока не замерло окончательно.

«Ебать?? Это чё, реально мокруха???»

«Народ, копов вызывать надо?!»

Чат взорвался от паники.

Словно ощутив чужое присутствие, Дуань Юань медленно задрал голову — и прямо в объектив скрытой камеры уставилось зверское, налитое яростью лицо.

***

Ся Цзэ погиб в загородном особняке Дуань Юаня — на этом сюжетная линия «Лицемерного вида» обрывалась.

Как и полагается добротному детективному нуару, история оставляла немало недосказанности, давая зрителям пищу для размышлений.

Действительно ли Дуань Юань расправился со своим школьным учителем? Зачем он это сделал? И почему Ся Цзэ пред смертью зарёкся садиться в то самое алое кресло?

Ответы на эти вопросы публика должна была по крупицам собрать сама, анализируя оставленные по ходу фильма улики.

Впрочем, режиссёр припас для финальных титров весьма эффектную пасхалку.

В коротком эпилоге отряд спецназа с оружием наперевес врывался в уединённую усадьбу.

В просторной, залитой светом гостиной Дуань Юань безмятежно восседал на диване. Безупречная белая рубашка, строгие брюки, очки в тонкой золотой оправе... Он тихо всматривался в пустоту у окна.

Офицер полиции проследил за его взглядом и упёрся взором в огромную панорамную стену второго этажа.

Там, прямо перед стеклом, в сочно-красном кресле покоился совершенно нагой мужчина.

А за окном неумолчно звенели цикады, знаменуя собой буйное, бесконечное лето.

***

В этой финальной сцене Се Синьцянь представал практически полностью обнажённым. Чтобы его тело смотрелось в кадре безупречно, Вэй Чанфэн ещё три месяца назад настоял на персональном фитнес-тренере.

И результаты трудов превзошли все ожидания.

Прежде Синьцянь был чересчур худощав — в нём сохранялась угловатая юношеская угловатость, которая под одеждой казалась изящной, но без неё выглядела болезненной тонкостью.

Теперь же его тело обтянулось сухой, поджарой мускулатурой. Сплав юношеской хрупкости и зрелой мужской фактуры выходил настолько совершенным, что оторвать глаз было невозможно.

И пусть всё делалось исключительно ради искусства, Синьцяню впервые приходилось оголяться перед публикой до такой степени — из одежды на нём не осталось ровным счётом ничего, кроме телесного пластыря, прикрывавшего самое сокровенное.

И хотя режиссёр заранее распорядился очистить площадку от посторонних, едва обнажённая кожа ощутила прохладу воздуха, Синьцяня обдало волной острого незащищенного смущения.

А когда он случайно перехватил взгляд Ли Вэньсю, неловкость и вовсе подскочила до предела.

Однако Ли Вэньсю смотрел на него с безупречной, подчеркнутой отстранённостью — исключительно в лицо, без тени неуместного любопытства. Голос его звучал так же ровно и привычно, как и всегда.

От этой безукоризненной джентльменской выдержки у Синьцяня отлегло от сердца.

Вскоре подошёл Вэй Чанфэн. Дав пару указаний Вэньсю, он повернулся к Синьцяню:

— Тебе прежде приходилось сниматься в обнажёнке?

Се Синьцянь лишь отрицательно качнул головой.

Какая там обнажёнка — у него даже банальных снимков с голым торсом отродясь не водилось. Из-за юного возраста тело его долго оставалось недосформированным, хвастаться было особо нечем, вот агентство и гнало его по линии утончённого школьного красавчика.

Не только на съёмках — в повседневности Се Синьцянь тоже отличался редкой целомудренностью. Выйти из ванной обнажённым, разгуливать по дому в одних трусах или шортах с босым торсом — подобного он себе никогда не позволял.

— Не нервничай, давай сначала сделаем пробный дубль, — заметил скованность юноши Вэй Чанфэн, пытаясь его подбодрить. — Тело у тебя отличное, стесняться нечего. Показывай смелее.

— Хорошо, — кивнул Се Синьцянь, сохраняя внешнее спокойствие.

Перед началом съёмки Се Синьцянь, следуя указаниям режиссёра, молча улёгся на алый одноместный диван.

Силуэт у него был удивительно изящным. Обыкновенно его кожа отличалась мягким молочным оттенком — тёплым и будто подсвеченным изнутри. Однако гримёры наложили мертвенный грим: пепельно-серая пудра погребла под собой живое тепло, придав телу увядающую, трупную бледность. Это создавало жуткий контраст со страстным багрянцем софы и сочной зеленью леса за окном.

Напротив него хранил молчание Ли Вэньсю — в белоснежной рубашке, чёрных брюках и очках в тонкой золотой оправе.

Как режиссёр новой волны, Вэй Чанфэн обладал собственным, узнаваемым авторским почерком и редким чутьём на гипнотические визуальные образы. Фильмов он снял немного, однако многие сцены из них мгновенно становились культовыми и разлетались по фанатским нарезкам.

В мастерстве постановщика Се Синьцянь не сомневался ни секунды. Смыкая веки, он неподвижно замер на софе. Пусть перед глазами стояла тьма, юноша мысленно до мелочей восстановил диспозицию: расстановку камер и мизансцену с участием персонажей.

Слева — светлое окно. Скользящие сквозь листву солнечные лучи ласкали полтела приятным теплом.

Справа просматривалась гостиная — оттуда в кадр вот-вот должны были ворваться актёры, играющие полицейских.

А прямо напротив застыл Ли Вэньсю. Их разделяли лишь несколько пышно распустившихся лилий.

Этих лилий в первоисточнике не было. Их добавили в качестве естественной ширмы: естественно, сниматься абсолютно обнажённым надлежало лишь условно, и интимные места требовалось чем-то прикрыть.

Перед съёмками долго спорили, какой именно реквизит использовать.

Книги? Декоративные статуэтки? Чайник?

Всё казалось подходящим, но ни одна деталь не цепляла по-настоящему.

Пока Ли Вэньсю не предложил лилии.

— Почему вдруг лилии? — удивился тогда Вэй Чанфэн.

— Я видел их у водопада, — спокойно откликнулся Ли Вэньсю. — Можно срезать.

Лилии лежали не в вазе, а прямо на столе. Умытые свежей росой, но лишённые стеблей и корней, они были так же мертвы, как и Ся Цзэ на софе.

Зачастую глубокие кинометафоры прячутся именно в таких незаметных мелочах.

Цветы на столе не были явной пасхалкой или ключевой подсказкой, однако они уже появлялись в кадре возле водопада, а теперь вновь возникли перед погибшим Ся Цзэ. Эта рифма мизансцен создавала тонкую эстетическую связь.

У Вэй Чанфэна тогда аж глаза блеснули, и выбор реквизита был утверждён мгновенно.

— «Лицемерный вид», сцена двести четвёртая, дубль первый!

Раздался щелчок хлопушки-нумератора, издалека донёсся голос режиссёра: «Мотор!», и Се Синьцянь мгновенно выкинул из головы лишние мысли, полностью погружаясь в образ.

На сей раз ему требовалось сыграть труп — задача не требовала актёрского мастерства: достаточно закрыть глаза и замереть, сведя любые движения к нулю.

Однако посреди дубля Се Синьцянь внезапно почувствовал лёгкое щекотание на голени, за которым последовал зуд и колющий укол.

Будь на его месте кто-то менее выдержанный, он бы тут же вскочил на ноги. Но Се Синьцянь продолжал неподвижно лежать. Его грудная клетка едва заметно поднималась и опускалась — со стороны казалось, будто ничего не происходит.

Гусеница взбиралась по его пятке, попав ровно в слепую зону операторского объектива и взгляда Ли Вэньсю.

Никто в съёмочной группе не заметил ничего ладного.

Вэй Чанфэн невдалеке въедливо всматривался в плейбэк, уверенно и чётко руководя съёмочной площадкой.

Сцена была совсем короткой — всего четыре плана.

Но режиссёр продемонстрировал филигранную режиссуру и выверенную раскадровку: за какие-то пятнадцать секунд, с помощью четырёх смен ракурса, он успевал рассказать насыщенную саспенсом историю.

Первый кадр — общий план: полицейские врываются в помещение и видят Ли Вэньсю, застывшего у окна.

В этот момент камера имитирует субъективный взгляд стражей порядка со стороны парадного входа. Наезжая крупнее, объектив фиксирует крупный план Ли Вэньсю, заставляя зрителя приковать всё внимание к происходящему.

С первых же секунд любопытство публики разгорается до предела.

В финальном акте зритель уже понимает, что кровавые злодеяния Дуань Юаня раскрыты, но почему тот не пустился в бега? Зачем дожидался полиции прямо на месте преступления? И отчего ни капли не дрогнул, когда копы выбили дверь?

Куда устремлён его взгляд?

Следом камера панорамирует от Ли Вэньсю к Се Синьцяню, давая частичную разгадку того, на что направлен взор профессора.

Однако угол обзора со стороны оперативников ограничен: в кадре видны лишь безжизненно свисающие с подлокотника софы рука и нога. Предоставляя подсказку, режиссёр лишь туже затягивает узел интриги.

И наконец, когда напряжение аудитории достигает пика, камера совершает пролёт за спину Ли Вэньсю, раскрывая главную тайну.

Только теперь обнажённое тело на алом диване предстаёт во всём ужасе — это погибший Ся Цзэ.

Финальный кадр замирает на Се Синьцяне. Он неподвижно «восседает» на софе абсолютно нагой, и лишь белая лилия на переднем плане скрывает паховую область. А чуть ниже цветка едва различима гусеница, неумолимо ползущая вверх по бледности его бедра.

На этом фильм обрывается.

Но вопросов становится лишь больше.

Почему Дуань Юань не сбежал после убийства, а остался в доме наедине с трупом Ся Цзэ?

Зачем уложил его на диван? Почему выставил его наготу на общее обозрение?

Вэй Чанфэн проявил себя истинным мастером: сцена вышла визуально ошеломляющей, отталкивающей и одновременно прекрасной. Она не только поставила точку в судьбе преступника, настигнутого правосудием, но и оставила в душе зрителей сложное, не поддающееся формулировке послевкусие.

Сюжет завершился, однако вызванная им гамма чувств продолжает будоражить ум.

— Снято! — скомандовал Вэй Чанфэн и уткнулся в повтор на мониторе.

Для Се Синьцяня этот оклик прозвучал как спасительный сигнал. Он тут же распахнул глаза и опустил взгляд.

Так и есть: на его левом бедре красовалась гусеница длиной с указательный палец — ядовито-яркого красного окраса, густо покрытая длинными ворсинками. От одного её вида бросало в дрожь!

Немудрено, что ногу жгло всё сильнее!

Се Синьцянь мгновенно вскочил и принялся отчаянно стряхивать тварь, притопывая ногой.

Чего он никак не ожидал, так это того, что в ту же секунду Ли Вэньсю рванёт к нему навстречу. Се Синьцянь поспешно подался вперёд, Ли Вэньсю спешил к нему — и оба на полном ходу столкнулись грудь в грудь.

Се Синьцянь замер. Осознав происшедшее, он мгновенно вспыхнул до корней волос.

Тело Ли Вэньсю оказалось куда более крепким и подтянутым, чем казалось со стороны. Ткань его рубашки скользнула по обнажённой коже Се Синьцяня, обдав её лёгким прикосновением, которое затмило даже жгучую боль от укусов на бедре.

Гусеница!

Она свалилась?

Только тут Се Синьцянь опомнился. Отбросив смущение, он спешно оттолкнул Ли Вэньсю и уткнулся взглядом в пол.

К счастью, ядовитая тварь уже свалилась с ноги, но, будто бы не собираясь сдаваться, изогнулась дугой и вновь поползла в его сторону.

Будучи босиком, Се Синьцянь чисто инстинктивно отшатнулся назад — и снова впечатался прямиком в объятия Ли Вэньсю.

Ли Вэньсю не ожидал нового столкновения. Едва расслабившиеся нервы натянулись струной, мышцы мгновенно одеревенели, а кадык на горле судорожно дёрнулся.

— Простите!.. — Се Синьцянь тут же спохватился и собрался было поспешно отступить, но Ли Вэньсю сам сделал шаг назад, восстанавливая дистанцию.

Только теперь парень облегчённо перевёл дух и бочком отошёл подальше от злосчастной гусеницы.

— Что там стряслось? — услышав шорох, подал голос оператор неподалёку и поднял голову.

От этого вопроса Се Синьцянь мгновенно сжался.

Ситуация складывалась отчаянная: стоило оператору развернуться, как перед ним предстала бы вся его нагота.

Се Синьцянь метнулся было к спинке софы, чтобы укрыться, но Ли Вэньсю вдруг обхватил его за талию и властным движением развернул, надёжно заслонив собственным телом у стены.

Оператор вскинул взор, но увидел лишь широкую спину Ли Вэньсю и его окаменевший профиль. Находившийся за ним Се Синьцянь был полностью укрыт от чужих глаз — виднелась лишь изящная поджатая голень да босые ступни, пальцы которых нервно впивались в пол.

— С учителем Се всё в порядке? — поинтересовался кто-то из ассистентов.

— Насекомое, — отрезал Ли Вэньсю сухо и отрывисто. — Принесите банное полотенце.

Его горячее дыхание коснулось ключиц Се Синьцяня, а голос прозвучал куда более глухо и ниже обычного.

http://bllate.org/book/19727/1946636