Когда Е Чэнь обернулся с миской вонтонов, Цзян Юй уже снял рубашку.
Зрачки Е Чэня едва заметно расширились. Все мышцы разом натянулись, пальцы машинально сжались. Миска в его руке качнулась, по бульону пошли круги.
Цзян Юй, кажется, почувствовал, как напряжен Е Чэнь, и, перекинув пижамную рубашку через руку, шагнул к нему, ободряюще улыбнувшись:
— Смотри, все не так страшно. Не волнуйся.
Е Чэнь был потрясен настолько, что мозг его на миг опустел.
Дальше сработали чистые рефлексы. Спасибо его разнообразно отбитым друзьям: за двадцать шесть лет они так старательно натаскивали его, что в любой кризисной ситуации он привычно находил способ ее разрулить.
Е Чэнь машинально поставил миску, забрал у Цзян Юя рубашку, встряхнул ее и набросил ему на плечи.
Цзян Юй был ниже Е Чэня, и вблизи ему приходилось чуть задирать голову, чтобы встретиться с ним взглядом.
Смотря снизу вверх он выглядел беззащитным. И почти благоговеющим.
Е Чэнь поспешно отвел глаза.
Цзян Юй легко склонил голову и, не мигая, смотрел на него. Он видел, как напряглась линия челюсти Е Чэня, как отчетливо выступил кадык на шее.
Е Чэнь был в безупречно сидящем дорогом костюме. Волосы зачесаны назад, открывая чистый лоб. Черты лица — резкие, холодноватые, исполненные сдержанной глубины. Весь его облик дышал внутренней силой, мягкой и широкой, как море, готовое принять любые чувства и любые тайны.
Именно таким Е Чэнь отпечатался в памяти Цзян Юя с первого взгляда.
От Е Чэня исходил легкий запах сандала — едва уловимый, то ли есть, то ли нет. Он мешался с чистым запахом кожи, теплым и спокойным, и дарил необъяснимое чувство защищенности.
Цзян Юй принюхался и потянулся к его шее.
Е Чэнь замер, не смея шевельнуться.
Цзян Юй, принюхиваясь, походил на маленького зверька. Тщательно разобрав запах, он сделал вывод:
— Е Чэнь, как же ты вкусно пахнешь.
Е Чэнь: «…»
Вот уж действительно странный фокус внимания.
Пуговицы на рубашке Цзян Юя так и остались расстегнуты, полы распахнуты, открывая рельефную грудь и живот. По фарфорово-белой коже змеились несколько красных полос. Самая заметная — на шее — тянулась от ключицы к боку. Ее края уже наливались синевой, резко контрастируя с остальной кожей.
Взгляд Е Чэня задержался на этом надолго. Лишь через несколько секунд он медленно отвел глаза:
— Цзян Юй, раны надо обработать?
Цзян Юй глянул вниз:
— Кожа не содрана. Не надо.
Е Чэнь опустил глаза и принялся застегивать на нем пуговицы:
— Сначала поешь.
Цзян Юй, глядя снизу вверх, позволил застегнуть на себе рубашку, затем послушно вышел за ним из кухни, сел за стол и взялся за ложку.
Кантонские вонтоны были тонкокожие, с большим количеством начинки. Запихнуть их целиком в рот было непросто.
Цзян Юй с каменным лицом засунул один целиком, щека оттопырилась. Жевал он медленно, долго.
Е Чэнь дождался, пока он доест всю миску, и убрал посуду.
Цзян Юй встал в дверях кухни, глядя, как Е Чэнь моет посуду, и вдруг спросил:
— Ты когда уедешь?
Рука Е Чэня замерла. Он промолчал. Он не знал, что ответить.
Примчаться в Гуанчжоу было порывом.
В тот момент он и без того был сам не свой, а увидев израненного Цзян Юя, и вовсе потерял голову. Думал лишь об одном — добраться до него. Зачем, что делать дальше — об этом он не размышлял.
Две тысячи двести километров пути хватило, чтобы остыть.
Некоторых людей и некоторые вещи достаточно просто увидеть. Итог от этого не изменится. Останешься на день или на десять — сути не переломить.
Е Чэнь поставил миску на сушилку, вытер руки салфеткой и обернулся:
— Я не собираюсь уезжать прямо сейчас.
Глаза Цзян Юя слегка покраснели. Он смотрел на Е Чэня:
— Но ты ведь все равно уедешь.
Е Чэнь еще никуда не собирался, а Цзян Юй уже начал тревожиться. Он не знал, чем можно удержать Е Чэня.
Когда они были едва знакомы, он еще мог сказать «не уходи», «я хочу побыть с тобой». Теперь эти слова почему-то не шли с языка. Цзян Юй и сам не мог разобрать, чего в нем сейчас больше — радости или тоски.
Никогда еще никто не мчался к нему две тысячи километров кануне Нового года, чтобы появиться на пороге, пропитанный ледяным снегом. Беда в том, что в тот самый миг, когда он осознал, что у него это есть, — время уже начало обратный отсчет.
С севера на юг так далеко… Е Чэнь привез ему снег, которого Цзян Юй никогда не видел.
…А теперь увезет его с собой.
Цзян Юй всегда был до предела целеустремлен. Он жил результатом и с упорством шел напролом. Какой бы трудной ни была цель, если он решал что-то — он добивался. Ему было плевать на чужие оценки и взгляды. Сбить его с пути не мог никто.
Чего бы он ни захотел — он всегда находил способ это получить.
Несколько секунд Цзян Юй раздумывал. Потом взгляд его медленно сфокусировался на лице Е Чэня.
Е Чэнь мягко улыбнулся ему.
Цзян Юй, глядя ему в глаза, без всякого предупреждения произнес:
— Ты хочешь со мной переспать?
Е Чэню показалось, что у него слуховые галлюцинации. Он переспросил:
— Что ты сказал?
Цзян Юй ответил:
— Я могу.
Е Чэнь: «…»
Он уже сбился со счета, сколько раз Цзян Юй выбивал у него почву из-под ног.
Снаружи Цзян Юй — сама холодность. Но говорил и делал он все напрямик, без утайки, с почти прозрачной откровенностью.
И с готовностью идти до конца.
С нынешним уровнем самообладания Е Чэню было очень трудно угадать, что Цзян Юй скажет или сделает в следующий миг.
Е Чэнь как мог спокойно попытался объяснить:
— Все не так, Цзян Юй. Эти две вещи не связаны. Тебе просто очень одиноко, и ты хочешь, чтобы рядом был кто-то.
Когда человек на пределе, ему нужна соломинка. Даже если соломинка не спасет, он инстинктивно цепляется за нее, и готов платить любую цену.
Е Чэнь просто оказался рядом в нужное время.
И все.
Е Чэнь подошел ближе и мягко заговорил снова.
Ресницы Цзян Юя опустились, длинные тени легли на щеки. Вид у него был потерянный и отчасти жалкий. Но непохоже было, чтобы он и впрямь слушал.
В свои восемнадцать Цзян Юй был наивен и упрям: тот самый возраст, когда не знаешь страха, когда жизнь бьет через край, а смелость не знает границ. У него была своя логика. Он не возражал. Но и не соглашался.
В конце концов он призвал на помощь богиню Мацзу.
Цзян Юй сдернул с алтаря красную ткань, воскурил три палочки благовоний, сменил подношения на свежие фрукты — видимо, надеясь подкупить божество.
Башмачки упали и раздался легкий стук.
Богиня Мацзу была справедлива и нелицеприятна. Цзян Юй не получил ее благосклонности.
Он спросил у богини: «Можно ли мне удержать Е Чэня своим способом» — и богиня ответила ему большим плачущим знаком: нельзя, ни в коем случае.
Цзян Юй с каменным лицом подобрал башмачки и вынужден был согласиться отпустить Е Чэня.
Е Чэнь слышал, о чем Цзян Юй спрашивал у божества. Но он не знал, что его понимание «способа Цзян Юя» и то, что Цзян Юй на самом деле держал в голове, различались как небо и земля.
Если коротко, между этими двумя вещами лежал увесистый том Уголовного кодекса.
_
Когда Е Чэнь сел в машину, уже стемнело.
Цзян Юй не спустился проводить его. Но, обернувшись к окнам дома, Е Чэнь будто бы различил в проеме смутный силуэт. А может, просто показалось.
Двигатель завелся, за окном понеслись назад дома, и фонари один за другим оставались позади.
Ночной Гуанчжоу был на удивление тих: без пестроты неоновых огней. Совсем не то, что вечно сверкающий, утопающий в роскоши Гонконг. И не то, что сурово-торжественный Пекин.
Этот ветер, эта луна только этого неба.
Канун Нового года уже миновал. Такого больше не будет. Чернильно-синее небо было глубоким, как густо разведенная тушь, — до самого дна не разглядеть. Через весь небосвод серебристой полосой тянулся Млечный Путь, рассекая ночь пополам. Ветер врывался в окно, и дорога домой казалась короче. Не успел оглянуться, как уже вырулил к пункту оплаты на магистрали.
Е Чэнь задал пункт назначения, и навигатор привычно забормотал:
【Навигатор: Маршрут построен. Общая протяженность — 2265 километров. Ориентировочное время в пути — 25 часов 13 минут.】
До чего же длинный путь. Если бы не спешка увидеть Цзян Юя, он бы никогда в одиночку не поехал через полстраны.
Наверное, второго раза не будет.
Или будет?
Е Чэнь спрашивал себя, доведется ли им еще увидеться. По объективным меркам — вряд ли. Но если уж судить объективно, то и самой этой поездки в Гуанчжоу не должно было случиться.
Стало быть, мир переменчив, и никто не знает, что будет через секунду. К тому же человек по своей природе — существо глубоко субъективное. Когда складываются особые условия, любые правильные теории и объективные доводы рассыпаются в пыль.
Цзян Юй был так красив и так необычен… словно треснувший тонкий фарфор, который хочется поднять с пола. Е Чэнь наверняка не один такой. Не он один терял голову от его слов и поступков.
Возможно, однажды кто-то другой займет его место и так же примчится за тысячи верст.
Захочет ли Цзян Юй удержать того человека так же, как удерживал его?
А тот человек будет ли добр к нему?
В голове Е Чэня вихрем проносились обрывки воспоминаний. Мелочи, на которые раньше не обращал внимания, прокручивались, как кино.
Цзян Юй в жизни оказался худее, чем на видео. То ли камера полнит, то ли за эти дни он совсем исхудал.
Казалось, он привык к синякам. Неужели отец бьет его часто?
Оставаться в этой квартире уже небезопасно. Съедет ли Цзян Юй?
У Е Чэня было много тревог. Он собирался расспросить обо всем при встрече, но, увидев Цзян Юя, почувствовал, что любой вопрос будет бестактным. Так ничего и не спросил.
С каждым километром Цзян Юй оставался все дальше, а Е Чэнь ехал вперед. Все невысказанные слова обернулись внутренним допросом — бессмысленным переливанием из пустого в порожнее, поиском ответов, которых нет.
Машина плыла сквозь ночь, свет магистрали струился мимо.
Чем дальше от Гуанчжоу, тем сильнее сжималось сердце. Разум и чувство боролись, сменяя друг друга. И постепенно тревога взяла верх над рассудком. Она пробивалась, как весенняя трава, и разгоралась, как степной пожар.
Е Чэнь включил поворотник, свернул вправо и съехал с магистрали на ближайшем съезде.
Развернулся обратно, на Гуанчжоу.
В жизни бывают мгновения, когда понимаешь, что делать нельзя, — и все равно делаешь.
Когда-нибудь, оглядываясь назад, Е Чэнь вспомнит: в один из канунов Нового года он проехал тысячу верст, уехал и вернулся снова лишь потому, что не смог оставить одного человека по имени Цзян Юй.
Не смог — и все.
Он сдался.
_
В эту ночь не было ни ветра, ни луны — только бескрайняя река звезд.
Цзян Юй снова услышал стук в дверь.
Открыл… и снова увидел Е Чэня, стоящего на ветру.
Пальцы Цзян Юя, сжимавшие дверь, дрогнули. Он быстро глянул на Е Чэня, отвел глаза и, уставившись в пол, тихо проговорил:
— Ты что-то забыл?
Е Чэнь отозвался:
— Ага. Кокосовую конфету, что ты мне дал.
Взгляд Цзян Юя на миг заметался. Он обернулся в глубь квартиры:
— Не помню, куда она делась. Хочешь — дам другую.
Е Чэнь сказал:
— Я знаю, где она.
Цзян Юй медленно поднял голову. На лице — растерянность и тень тайной паники:
— Где?
Е Чэнь молча протянул руку.
Цзян Юй прикусил губу, вытащил из-за спины руку и с явной неохотой положил кокосовую конфету на ладонь Е Чэня.
Е Чэнь заговорил, и в голосе его не читалось эмоций — только спокойствие:
— Разве можно забирать то, что уже отдано?
Цзян Юй сказал:
— Это единственное доказательство, что ты был здесь.
Е Чэнь, опустив глаза, развернул фантик:
— Тогда это очень важная вещь. Как же ты решился отдать ее?
Цзян Юй поднял взгляд на конфету:
— Если отдать ее тебе, она не потеряется.
Е Чэнь поднес развернутую конфету к его губам:
— Если боишься потерять — просто съешь ее.
Цзян Юю и хотелось, и было жаль. Он мучительно посмотрел на Е Чэня:
— Но как тогда я буду уверен, что ты правда был здесь?
— Если захочешь — сможешь убеждаться в этом каждый день, — взгляд Е Чэня был глубок и тверд, он смотрел в самую черноту глаз Цзян Юя: — Цзян Юй, я хочу увезти тебя.
Цзян Юй не ответил, но весь его облик странно смягчился.
Е Чэнь спокойно продолжал:
— Поедешь со мной в Пекин? Посмотришь на снег.
Цзян Юй внимательно посмотрел на него пару секунд:
— Хорошо.
Оба замолчали. Так и стояли в полуразбитом старом коридоре. Один не спрашивал «почему», другой не объяснял.
В мире и без того полно вещей, которым нет объяснения.
И вдруг — порыв ветра.
С севера на юг, через десять тысяч ли. Родившись в ледяных степях Сибири, он кружил над замерзшим Байкалом, над кедрами Большого Хингана, над Великой стеной, над Хуанхэ, Куньлунем и Хуайхэ… и вот, проделав весь этот бесконечный, скитальческий путь, просквозил через этот дверной проем.
Ударил в Е Чэня.
Ударил в Цзян Юя.
_
Е Чэнь оставил машину в Гуанчжоу и увез Цзян Юя в Пекин самолетом.
Брать с собой Цзян Юю нужно было немного. Кроме статуи Мацзу и чаши с алтаря — лишь часы, подаренные Е Чэнем, да кокосовая конфета, развернутая и снова завернутая.
В конце концов Цзян Юй так и не решился съесть ту самую конфету. Е Чэнь взял с подноса богини обычную и развернул для него.
Богиня Мацзу не возражала против переезда в Пекин. Цзян Юй бросил башмачки, спросил дозволения, потом уложил статую в деревянную шкатулку и вместе с чашей убрал в рюкзак.
Е Чэнь взял для нее отдельное место в самолете.
При посадке Цзян Юй удивился, глядя на пустующее кресло рядом:
— Ты же говорил, что не веришь в это.
Е Чэнь невозмутимо ответил:
— Не верить и не уважать — разные вещи.
Цзян Юй поставил рюкзак на соседнее сиденье и тем же ровным тоном спросил:
— А «переспать с тобой» и «увезти меня» — тоже разные вещи?
Е Чэнь поперхнулся:
— Не говори об этом в общественном месте.
Цзян Юй послушно заткнулся. Из дорожного набора, выданного авиакомпанией, он выудил маску для сна и натянул на глаза. Стюардесса принесла ему мягкий плед.
В праздники рейс Гуанчжоу — Пекин был полупустой, а в первом классе стояла совсем уж глубокая тишина.
Цзян Юй заснул почти мгновенно.
Он склонил голову к подголовнику. Маска закрывала половину его маленького лица, оставляя лишь заостренный подбородок. Кожа казалась почти прозрачной, и под ней угадывались синеватые прожилки.
Е Чэнь натянул на него плед.
Даже во сне Цзян Юй оставался настороже: почувствовав прикосновение, он тут же шевельнулся, но, нащупав руку Е Чэня, снова провалился в сон.
Стоило Е Чэню попытаться высвободить пальцы, как Цзян Юй недовольно свел брови: еще немного, и проснется.
Тогда Е Чэнь перестал шевелиться.
Одна рука у него была скована, но больше ничего и не нужно было. Он откинулся на спинку и, повернув голову, смотрел на Цзян Юя.
За иллюминатором простиралось чистое голубое небо. Утренний свет лился сквозь облака, пронизывая бескрайнее море туч, и золотил Цзян Юя мелкой, почти невесомой позолотой.
В легкой болтанке тропосферы Е Чэня тоже накрыла сонливость. Он медленно закрыл глаза и сам не заметил, как заснул, рука в руке с Цзян Юем.
Самолет приземлился точно по расписанию, путешествие прошло на редкость гладко.
Когда Цзян Юй проснулся, Е Чэнь уже встал и снимал с полки чемодан. Цзян Юй на полсекунды завис, взгляд его еще не обрел ясность и был полусонным, полунастороженным. Свет в салоне постепенно загорался, пассажиры собирали вещи, кто-то натягивал куртку, слышались приглушенные разговоры.
Цзян Юй неверяще распахнул глаза и поднял их на Е Чэня:
— Я правда так крепко спал?
Е Чэнь снял с кресла рюкзак:
— Не так уж и крепко. Всего-то до такой степени, что тебя можно было вывезти и продать в Мьявади[1].
Цзян Юй все не мог поверить, что во сне был настолько беззащитен. Держась за спинку переднего кресла, он встал и глянул в окно.
Небо было прозрачно-бледно-голубое. Солнце светило ярко, но без жара, с холодноватым отливом.
Газоны пожелтели, деревья сбросили листву. Все здесь не походило на юг.
Вот она, столица Китая — Пекин, в двух тысячах километров. И на вид действительно холодно. Не зря Е Чэнь велел взять теплую куртку.
Цзян Юй обернулся за курткой, и, опустив взгляд, заметил под подголовником своего кресла маленький красный конверт.
А это еще что?
Нравится глава? Ставь ❤️
[1] Мьявади (妙瓦底) — город в Мьянме, печально известный как один из центров мошеннических колл-центров и криминальных «кампусов», куда обманом вывозят людей. Е Чэнь шутит в духе современного интернет-сленга: «так крепко спал, что можно было вывезти и продать»
http://bllate.org/book/19057/1988645
