Холод и злоба, наполнявшие Зал патриарха в даосском храме Цянъянгуань, под воздействием глубокой синей ледяной ци и очищающей мощи ослепительных золотых молний растаяли, подобно снегу на солнце.
Высокоуровневый привязанный к местности дух, который обвивал статую патриарха и жадно впитывал разнородные благовония, вместе с затаившимся в самой его сердцевине слабым, но омерзительным осквернением Небесного Демона перед «Печатью подавления преисподней» Цзян Яня и крупицей Золотой Молнии Изгнания Зла, вызванной Лу Чэнем, даже не смог издать сколь-нибудь приличного стона и полностью обратился в пепел. На поверхности статуи остались лишь несколько почерневших следов, прожженных злой волей, да воцарился в зале прежний аромат сандала, несущий в себе печать минувших лет.
Настоятель Сюаньчэн и остальные даосы трепеща толкнули промерзшую до звона дверь. Увидев очистившееся пространство и две непоколебимые, словно скалы, фигуры, они до слез растрогались и едва не рухнули на колени.
Сюаньчэн бережно преподнес столетний багряный плод, назначенный в качестве награды, уложив его в изысканную нефритовую шкатулку. Во взгляде, которым он смотрел на Цзян Яня, сквозило благоговейный трепет — от прежнего настойчивого стремления заполучить благовония не осталось и следа.
Когда они покинули гору Сяся, уже сгустились сумерки.
Горный ветерок принес с собой свежесть листвы и трав, разгоняя остатки храмовых воскурений и тлена.
— Тц, а багряный плод-то на вид вполне неплох, — Лу Чэнь взвесил на ладони теплую нефритовую шкатулку, а его золотые глаза скользнули по редким огонькам фонарей на горной тропе. — Только взгляд у этого старого настоятеля был такой, будто он самого небожителя увидел. Мне даже совестно стало.
Хотя он и говорил, что ему совестно, на его лице ясно читалось торжество.
Цзян Янь не обратил внимания на его позерство. Его фиолетовые глаза смотрели на постепенно зажигающиеся огни Цзянчэна у подножия горы, чувствуя, как исток его духа, слегка онемевший от удара ледяной ци из морозного омута и злобы привязанного духа, постепенно успокаивается под питательным воздействием аромата багряного плода.
Его пальцы чуть шевельнулись, убирая шкатулку, и он бесстрастно произнес:
— Пошли.
Две фигуры вновь взмыли ввысь, беззвучно растворяясь в сгущающемся вечернем небе.
На этот раз Лу Чэнь неизвестно откуда фокусом вытянул стакан молочного чая с карамельным пудингом, зажал в зубах трубочку и с наслаждением затянул.
По привычке он уже собирался швырнуть пустой стакан в простирающееся внизу море облаков, но боковым зрением заметив легкий хмурый взгляд Цзян Яня, замер на мгновение и в конце концов засунул стакан в боковой карман своего тактического подсумка.
— Ладно-ладно, слушаюсь тебя, посол экологии.
Невнятно пробормотал Лу Чэнь, а его золотые глаза тем временем с удовольствием оглядывали ночной пейзаж Цзянчэна, расстилавшийся внизу подобием рассыпанной Млечного Пути.
Огни бесчисленных домов расплывались в сумерках теплыми ореолами, а потоки машин змейками струились среди улиц, переливаясь огоньками.
Эта мирская суета и теплота человеческого бытия разительно отличались от холодной и безмолвной изоляции Небесного Двора.
Потягивая молочный чай, он невольно предался мыслям.
Только что в храме Цянъянгуань жадная поза привязанного духа, безумно грабившего разнородную силу благовоний, и содержащаяся в статуе хоть и мутная, но совершенно реальная сила веры... мысль, которую он слишком, слишком долго забывал, словно поднявшийся со дна памяти затонувший корабль, резко вынырнула на поверхность.
— Обрести божественность через веру... — пробормотал себе под нос Лу Чэнь. Его голос едва можно было расслышать в свисте пронизывающего ветра, но в золотых глазах вдруг вспыхнул ослепительный свет, будто тучи расступились перед солнцем! Он чуть не выронил молочный чай. — Черт! Я и впрямь отупел после перерождения! Такую готовую, прямую дорожку — и начисто забыл!
Цзян Янь услышал его и скосил взгляд, в его фиолетовых глазах промелькнал вопросительный отблеск.
Лу Чэнь взволнованно придвинулся ближе, его золотые глаза ярко горели, и он указал на сияющие внизу огни:
— Бэйинь! Ты только посмотри! В древнем Шэньчжоу каков был величайший оплот бессмертных и божеств? Разве не это мирское тепло, не сила веры и благовоний, преподносимая простыми смертными? Пусть Небесный Двор и вращает круговорот небесных тел за счет энергии звезд, но чьи божественные престолы держались прочно, чьи чудеса являлись без подпитки этой человеческой веры?
Чем больше он говорил, тем сильнее распалялся, ускоряя темп речи:
— Раньше мы думали лишь о том, чтобы жаловать сан мелким речным и горным божествам, используя их сеть божественных должностей для подпитки самих себя и восстановления духа. Способ-то надежный, но слишком медленный! Если у кого-то исток поврежден так же серьезно, как у Симин Синцзюня, сколько ждать восстановления от жалких крупиц подпитки какого-нибудь туди? Но обретение божественности через веру — совсем другое дело! Это кратчайший путь к тому, чтобы напрямую черпать чистую силу мыслей живых существ, питать божественный плод и воссоздавать божественное тело! Если удастся собрать достаточно мощный и чистый поток веры, то о восстановлении духа и говорить нечего — даже перековать печать императора и вернуть былую власть вполне возможно!
В глубине фиолетовых глаз Цзян Яня тоже промелькнула рябь.
Он, разумеется, знал о пути обретения божественности через веру.
Будучи некогда Императорской звездой Цзывэй, а впоследствии и Великим Императором Фэнду, он понимал саму суть веры и мыслей куда глубже, чем Лу Чэнь.
Этот метод действительно был властным и прямым: использовать волю живых существ в качестве хвороста, чтобы разжечь огонь божественного пути.
Но...
Его взгляд скользнул по процветающему, но пестрому городу внизу. Это было прозрение всего сущего, холодный и беспощадный приговор, где каждый слог весил не меньше камня.
— Безумные фантазии. Хаотянь, неужели ты забыл наше нынешнее положение?
— Древний Небесный Двор правил Тремя Мирами, божественные ранги были упорядочены, вера распределена, каждый занимался своим делом — только так и удавалось непрерывно собирать чистую волю. А что теперь? — голос Цзян Яня в потоке ветра звучал предельно отчетливо, неся в себе тусклую тоску человека, взирающего на разрушенные земли и реки. — Небеса разбиты, преисподняя рухнула, бессмертные и божества исчезли. Мы с тобой — лишь «командиры без армии», чьи императорские титулы остались пустыми оболочками. Ни божественного сана, ни пантеона, ни основы для явления чудес, ни способности отвечать верующим. Даже завалящего призрачного воина или небесного гонца не сыскать! С помощью чего собирать веру? На что опираться, являя чудеса? Неужели уподобиться тому привязанному духу из храма Цянъянгуань и бегать к людям, пугая их призраками, силой отбирая эту грязную, полную эгоистичных желаний веру?
Четыре слова «командиры без армии», словно тяжелый железный молот, со всего маху обрушились на сердце Лу Чэня.
Воодушевление на его лице мгновенно застыло, а свет в золотых глазах, подобно задутому бурей пламени свечи, быстро потух. Слова Цзян Яня содрали покровы со всех нереалистичных фантазий, обнажив кровоточащую реальность.
И правда, былое величие Небесного Двора давно кануло в лету.
Сейчас они — двое одиночек, лишенных всех крыльев и регалий, у которых есть лишь потрясающие воображение древние титулы, но они едва ли способны стабильно сотворить хотя бы простейшее «божественное чудо».
Явить чудо силой? Опустим вопрос об эффективности: одна лишь источаемая при этом аура Небесного императора и Великого Императора Фэнду, которую невозможно полностью скрыть в момент проявления, послужит маяком во тьме! Она мгновенно привлечет уцевших Небесных Демонов и кое-каких могущественных существ с дурными намерениями! Тогда это будет уже не сбор веры, а добровольная явка в ловушку.
Не говоря уже о том, что их с Цзян Янем души напоминали покрытые трещинами стеклянные чаши. Принудительное проявление силы потребует огромных затрат, и если оплошать хоть в малом, они, пожалуй, не успеют собрать много веры, как сами падут жертвой ответного удара, и их души рассыпятся на куски.
Лу Чэнь тяжело вздохнул, его плечи поникли, а в золотых глазах остались лишь густое чувство беспомощности и насмешка над собственным «отупением после перерождения».
Он яростно втянул полный рот молочного чая, словно пытаясь проглотить эту горечь вместе со сладкой жижей.
— Черт... Ты прав, — его голос звучал глухо, с ноткой недовольства. — Сокровище есть, а в руке даже завалящей мотыги нет. Этот путь обретения божественности через веру... хорош-то хорош, но сейчас он выглядит как нарисованная лепешка: и видишь её, и чувствуешь запах, а в рот не возьмешь.
Он качнул почти пустой стакан с молочным чаем, и кубики льда звонко загремели.
— И то не утоляет жажду.
Цзян Янь посмотрел на его унылый вид, и в глубине фиолетовых глаз мелькнуло неуловимое выражение беспомощности.
Помолчав немного, он вновь устремил взгляд на погружающийся во тьму горизонт. Его голос по-прежнему оставался холодным, но в нем поубавилось резкости:
— Дорога вовсе не одна. Жаловать сан местным божествам, прочно укореняясь — это тоже праведный путь. А вера... возможно, пригодится потом, надо все тщательно обдумать.
Этими словами он фактически признал осуществимость пути веры, лишь подчеркнув сложность выбора момента и методов.
Услышав это, Лу Чэнь слегка ожил. Хоть он и знал, что впереди тернистый путь, по крайней мере, саму идею не отвергли на корню.
В нескольких ли позади, в глубине казавшихся совершенно пустыми облаков...
Три фигуры, скрытые под высокоуровневыми «Тайными знаками сокрытия тени и света», бесшумно следовали по пятам, словно призраки.
Старший ученик Фан Чжэн выглядел помрачневшим, изо всех сил напитывая силой древнее медное зеркало в своих руках — копию «Зеркала подслушивания духов». Это зеркало могло многократно усиливать восприятие духовной воли и с определенной вероятностью улавливать конкретные энергетические колебания и голосовые волны на расстоянии.
Они не смели приближаться слишком близко, поэтому лишь тянулись далеко позади, выжав предел возможностей зеркала в попытке уловить хоть крупицу полезной информации.
Вдруг!
На гладкой поверхности зеркала рябью пошли еле заметные круги, и обрывки крайне смутных, прерывистых разговоров, словно затухающий на ветру огонек свечи, с огромным трудом преодолев огромное расстояние и яростный свист ветра, ворвались в духовное восприятие Фан Чжэна!
— ...Обрести божественность через веру... забыл... положение...
— ...Небеса разбиты... преисподняя рухнула... бессмертные и божества исчезли...
— ...Командир без армии... пустая оболочка императорского престола...
— ...Без сана... без пантеона... основа для чудес...
— ...Хаотянь... пугать людей призраками... грязные благовония...
В особенности же последние, отчетливо прозвучавшие титулы «Хаотянь» и «Бэйинь», обрушились на душу Фан Чжэна подобно двум ударам молнии!
— Кха! — лицо Фан Чжэна мгновенно побелело, как бумага, и он выплюнул полный рот крови прямо на зеркало в своих руках!
Сияние зеркальной поверхности разом померкло.
А стоявшие за ним младшие братья Чжао и Цянь и вовсе содрогнулись, будто пораженные небесной карой: их души затрепетали, и они чуть не свалились с летающих мечей.
— Хат... Хаотянь? Бэйинь?
Голос младшего брата Чжао дрожал так сильно, что едва держался, и в нем сквозили предельный ужас и ощущение абсурда!
Эти имена... в некоторых древнейших обрывках трактатов мира заклинателей числились запретными!
Они символизировали верховную власть, управляющую Тремя Мирами!
— Небеса разбиты... преисподняя рухнула... бессмертные и божества исчезли... командир без армии...
Младший брат Цянь потерянно повторял эти слова, в его голове стояла абсолютная пустота.
Только что услысанные обрывки информации походили на бред безумца, но в то же время несли в себе жуткое ощущение реальности!
Те двое молодых людей... они на самом деле обсуждали такие потрясающие основы мироздания секреты бессмертных и божеств, от которых весь мир заклинателей перевернется вверх дном?! Да еще и называли друг друга Хаотянем и Бэйинем?!
Неужели... неужели они и впрямь...?!
Неописуемый холод в мгновение ока заморозил кровь и мысли всех троих!
Это было в сто раз страшнее, чем видеть, как те способны летать по воздуху! Выведывать тайны небожителей, называть вслух имена Небесного императора и Императора преисподней... Что за вопиющее неуважение?! Какой ужас?!
Превозмогая острую боль в расколотой душе и бушующую в груди кровь, Фан Чжэн со взглядом, полным крайнего изумления и страха, яростно сжал зубы. Его хриплый, пронзительный голос сорвался на отчаянный фальцет:
— Отступаем!!! Немедленно отступаем, возвращаемся в секту! То, что видели и слышали сегодня — запечатать душу кровавой клятвой! Во веки веков не проронить ни слова!
Три скрытых луча меча, словно отброшенные невидимой гигантской дланью, с невиданной доселе паникой и страхом, ценой сожженной жизненной эссенции превратились в три световых потока и со всех ног помчались прочь от Цзянчэна, спасая свои жизни! Скорость была столь безумной, что сами легионы мечей издавали невыносимый скорбный стон!
В то же самое время Цзян Янь и Лу Чэнь уже опустились на уединенную тропинку у подножия холма в Университете Цзянчэн.
Ночной ветерок шевелил листву, заставляя ее тихо шелестеть.
Лу Чэнь потянулся, разминая кости и мышцы, будто они просто вышли на прогулку.
Бросив взгляд на холодный и жесткий профиль Цзян Яня и вспомнив о недосягаемой дороге обретения божественности через веру, он в конце концов цокнул языком с некоторой долей разбитного фатализма:
— Ладно, лепешку веры пока не укусить, так что сперва разгадать пароль звездной карты Симин Синцзюня — дело куда более дельное. Пожаловать сан местным божествам... пусть медленно, но всяко лучше, чем ничего, верно, студент Цзян?
Цзян Янь не ответил, лишь шагнул вперед, направляясь к ярко освещенному студенческому общежитию.
Ночной ветер растрепал черные пряди его волос, а в фиолетовых глазах отражалось сияние университетских фонарей, глубокое и бездонное.
Он даже не удостоил малейшей толикой духовного восприятия те три панически бежавших и до смерти напуганных «хвостика» позади.
http://bllate.org/book/18859/1839928
Готово:
